– Это ладно, – махнула она рукой. – Про боярина расскажи? Такой, сказывают, боярин, загляденье!

– И не говори, – закивала трактирщица. – Увидишь – век не забудешь. Красивый, высокий, плечи в сажень, посмотрит – как золотым одарит! А уж богатый! Эта кикимора радоваться должна, что такой на неё взор кинул, – она вздохнула.

– Да уж, – с улыбкой закивала Молевна. – И что, все твои служанки растаяли от его золотых взоров?

– Да вот же! Да сих пор вздыхают, бездельницы! – насмешки Незнама не поняла. – Может, заглянет ещё. Уж мы встретим…

– Понятно… – Молевна в ладоши легонько похлопала, сотворив очистительный заговор, и помахала рукой у Незнамы перед лицом.

Змеиную волшбу ей совсем не разогнать, но если хоть сколько поможет – уже неплохо.

– Вот что, заглянет этот боярин к вам ещё –посылай скорее за мной. Я хоть на него полюбуюсь, – попросила она.

На том и поладили. И направилась Молевна прямо из трактира в академию, к волхве Радуне.

Волхва уже поговорила с перепуганными девушками и отпустила их, тоже успокоив заговором, и послала за старшим волхвом. Она была озадачена и рассержена, но Молевне обрадовалась. Встретила усмешкой:

– Что, уже прибежала? Из-за твоей боярышни каша заварилась, или чего я не поняла?

Молевна поклонилась сдержанно.

– Ты права, сударыня. Тут ни она не виновата, ни кто другой. Боярин тот змей, конечно. Я в трактир уже заглянула.

– Что знаешь, говори, – заинтересовалась волхва.

Молевна рассказала всё, в подробностях, что поняла из рассказа Забавы и из разговора с трактирщицей.

– Он Забаву узнал. То есть не узнал, а просто девка ему понравилась, – закончила она. –Он, не разглядел, я думаю, что она оберегом закрыта. Не понял, что её видеть нельзя. Ему-то можно! А рассердился он оттого, что и Забава, и Данко на его волшбу не повелись. Небось нечасто такое бывает.

– Змееныш, значит, погулять явился в Угорск, а нам забота, – вздохнула волхва. – Чтобы и волки сыты, и овцы целы. И со змеевым князем не ссориться, и себе без убытку. Князю в Вышеград, конечно, гонца отправим. Пусть знает.

– Если бы не Данко с Забавой, никто бы и не понял, что змеёныш шалит. Может, не раз уже такое бывало.

– Выходит, что так. С боярышней ясно, её от волшбы оберег закрыл. А вот с Данко… То ли дар у него особый, то ли кто его знает. Ладно! С наместником всё решим, объясним. Разберёмся по-тихому, – сказала волхва. – Ты, Драгана, боярышню побереги. За ворота не пускай, пока змей тут. Не забава нам твоя боярышня, а только забота. Выдать её замуж – и всем бы хорошо.

– То дело не наше, сударыня, – сухо ответила Молевна. – Наше, ты верно сказала – забота.

– А кто такой наш гость, догадки есть? – перевела на другое волхва.

– С чего бы? Змей под личиной, а больше откуда мне знать! Да и в том ещё убедиться надобно…

– Да и найти бы его. Много ли мы видали змеев, а тут такой случай! – добавила волхва уже не без удовольствия.

Конечно, узнать новое, змеиных секретов коснуться ей точно было бы в радость.

Тут скрипнули половицы под тяжёлыми шагами, и в горницу ввалился старший волхв Травян Миряныч. На поклон Молевны он степенно кивнул и обратился к волхве:

– Что там, Радуна, наша молодь в городе учинила на радостях?!

Нянька на этом поспешно откланялась. Что могла – рассказала, а если надо будет, то ещё спросят. Забава её забота – это так и есть.

*кметь – (здесь) воин, витязь, дружинник.

*лал – рубин

*Стражница – в данном случае старославянский «полицейский участок».

*кощуна – легенда, сказание

Больше трех лет назад Данко подарил Забаве короткие сапожки из мягкой кожи, легкие и красивые, подбитые заячьим мехом, а главное – удобные несказанно, хоть танцуй в них, хоть лети…

Зима тогда шла на убыль, настал месяц зимобор*. И у Забавы как-то вдруг, нежданно порвались сапожки. И Данко это узнал – в тот день они с Яршей у них в гостях засиделись. Сидели внизу, в клети, в девичьи горницы вход парням был, конечно, заказан. И каморка Молевны как раз напротив, у лестницы – о баловстве и не помыслишь!

Нянька к Ярше сразу отнеслась радушно, а вот на Данко поначалу косилась. Хотя и Забаву удивляло, что общего у сапожника и у сына купеческого. В прежней её жизни, то есть дома, в Вышеграде, если и водились купцы с мастеровыми, то Забава этого не видела – слишком разная у тех и у других жизнь, слишком разные дела. А уж про бояричей и говорить нечего. Но это там, не здесь! Здесь – академия, и всё по-своему, всё иначе.

Данко усадил Забаву на лавку и сам разул, – и она послушалась, будто так и надо! Он обувку осмотрел, буркнул:

– Я сделаю.

– Да не трудись, есть у меня другие, – отмахнулась она. – А как сделаешь, да ещё и сейчас, голыми руками? – заинтересовалась.

– Руками и сделаю, – он серьезно кивнул.

И под его пальцами сапожок послушно собрался, без клея, без жил и гвоздей.

– Я чудельник больше, чем ведун, – пояснил он с улыбкой, и поставил починенный сапог на пол рядом с Забавой. – Послужит ещё, но недолго. Старый уже.

Наутро Данко принёс сапожки новые – загляденье. Вручил Молевне. Та рассмотрела, одобрила.

– Ишь ты. Хорошо. По мерке? Когда снять успел?

– Сядут на ножки как влитые, сама увидишь, – пообещал Данко уверенно.

– Увижу, конечно. Что тебе заплатить?

– Это подарок мой Забаве Милонеговне, – отрезал Данко.

– Всю ночь за работой сидел? – нянька посмотрела парню в глаза, – Ты брось это.

– Говорю же – подарок.

– Заплачу серебряный, иначе обратно забирай, – сказала нянька строго. – Вижу, что товар дорогой. На коже ты не экономил. Хочешь ведь, чтобы боярышня моя эти сапоги носила?

– Денег не возьму, – повторил Данко упрямо.

– А чирий, Данюшка, на одно место не желаешь? Это я быстро. Иди потом жалуйся, – душевно пообещала Молевна.

Это она могла легко и просто. Данко засмеялся:

– Вот зачем ты так, а, тётка? Хочу одарить девицу – что такого?

– Глупости. А сапожки хороши. Делай ещё, я заплачу. Чудельничаешь? – она любовно погладила мягкую кожу. – Кто научил в обувь заклятья вшивать?

– Никто, я сам. Дома еще. Да и нет там заклятий.

– Видно, что своего дара не понимаешь. Так что, чирий? Или два?

– Умеешь уговаривать. Давай свой серебряный, – не слишком радостно согласился Данко, и Молевна сунула ему монету.

– Ещё сделаешь – приноси.

– Раз так, не говори ей, что от меня.

– Как скажешь…

Забава разговор этот подслушала – шла вниз, да заметила вовремя, притаилась наверху. Довольна была, что Молевна сама обо всем договорилась, они с Данко оба в неловком положении не оказались. И ещё тогда ей было смешно и удивительно – что это ему вздумалось?

Больше Данко не шил Забаве сапожек. Но те, единственные, она полюбила и до сих пор носила с радостью.

Потом он дарил ей мелочи разные. Чудки, из тех, что делались ученья ради, они быстро теряли силу – через день или седьмицу. Всегда дарил обеим, и Забаве, и Милаве. Ленты, которые сами вплетались в косу, и ленты, которые по утрам сами ползли к рукам, как змейки. Шёлковые платки, которые сами красивым узлом завязывались. И самописные пёрышки, они долго писали, хотя Данко уверял, что чудки эти он испортил и место им в печке. И… что с того?

И вот… сколько нужно серебра, чтобы к ней посвататься? Зачем он это подумал, зачем сказал? Что замыслил? Если бы она не знала точно, что понравиться не может, что полюбить её нельзя, так, чтобы от сердца… Тогда бы и она решила, что Данко к ней особенное что-то чувствует. Так ведь невозможно!

Она сама тоже никакого угара любовного не ощущала ни к Данко, ни к другому кому. Полюбить – разум потерять! Нет, не нужно…

Об этом Забава размышляла, подбирая в зелейне нужные травы, поглядывала на старый, много раз мытый пергамент, на котором нянька делала записи. Работа отвлекла, уже и волнение прошло. А пока Забава бежала, пока говорила с нянькой – толком не успела ни о чём подумать. Знала одно: надо парней выручать, они ни за что пострадали. Но про их невиновность она одна понимала! И тот злосчастный боярин вообще не должен был её заметить! Значит… змей?