Вера нечаянно рассмеялась.

– Ты чего?

– Да вот пришла в голову ужасная пошлость о видах, словно сошедших с картин Эрасси.

– Действительно! – хмыкнула Лара. – Но скорее уж, это виды сошли ему на картины.

– Я всегда чудовищно глупею от безделья.

– Ты неделю всего отдыхаешь.

– Эта неделя тянется бесконечно!

– Разве тебе неинтересно с детьми?

– Лара! Ты воспитываешь внучку…

– Тсс! – зашипела Лариса Алексеевна, нервно оглянувшись.

– Сапожников отправился с ними в поход в лавку сладостей, не суетись, это надолго.

– Никогда, даже наедине, не называй её так! Она наша с ним дочь!

Вера Игнатьевна кивнула. У неё не было цели задеть подругу. Просто эти виды действительно сильно расслабляют, а безделье угнетает амазонок, как ничто иное.

– Не очень, признаться, мне интересно с детьми, Лара. Я люто завидую Сапожникову. Он всё время придумывает для них забавы, и так искренен, словно сам дитя.

– В каком-то смысле так и есть. Никакая грязь к нему не липнет. Разве что к башмакам.

– Нет, я правда не понимаю, как можно с утра до ночи носиться с шестилетками и не сойти с ума!

Лариса Алексеевна наклонилась к подруге и шепнула:

– Я тоже!

Обе рассмеялись. Но следом Лара помрачнела.

Есть боль, которая не уйдёт никогда, не притупится. Будет пожизненно ныть за грудиной, холодить левую руку, глухо часто стучать в висках, и внезапно пронзать. Человек приучается с этим сосуществовать, но страдать от этого меньше не научается.

– Я родила Андрюшу, но никогда не была ему матерью! – судорожно всхлипнула Лара, словно ей в лёгкие воткнули кинжал.

– Прекрати! – строго окоротила Вера. При ней единственной Лара изредка смела демонстрировать незаживающую рану. – Ты делала то, что могла себе позволить, что считала правильным.

– Ты тысячу раз права. Я откупалась от него, избаловала!

– Я никогда не говорила, что ты откупалась от него. Я говорила хуже, – Вера машинально чуть скривилась, как если вдруг палец наколола. – Ты откупалась от себя, Лара. И делала это совершенно зря. Ни себе, ни сыну ты ничего не должна была. Что прислали, то прислали. Помнишь Егора, беспризорника? Я тебе рассказывала. – Лариса Алексеевна кивнула. – На историко-филологический факультет университета поступил на казённый кошт. Два года уже как член Императорского всероссийского авиаклуба. А там, между прочим, взносы немалые, двадцать пять рублей ежегодно, деньги вперёд. Так он и работу на фабрике у Белозерского не оставляет, хотя Николай Александрович готов был оплатить. Погоди лицо кривить, я сейчас не тебе пеняю! Нечего уже пенять. Я о том, что мать его, пьяницу несчастную, в кабацкой драке зарезали, а он о ней только добрые слова по сей день произносит, благодарит и жалеет, свечку ставит, хотя сам, похоже, злостный атеист. Так что, Лара, заканчивай разговоры и даже мысли. Что прислали, то прислали. Боль никогда не уйдёт. Но ковырять рану недостойно. Сама знаешь кто терпел, и нам велел. Ну не нянька ты была Андрею, не нянька, но ты была самая что ни на есть настоящая мать, и хватит об этом. В ряду поколений слабые и сильные, талантливые и бездарные, благодарные и неблагодарные так произвольно перемешаны, что иначе как волей божией и провидением ничего не объяснишь. Да и стоит ли того? Можно наслаждаться пейзажем, а можно разобрать его на составляющие, от физических и химических до средств художественного изображения оного. Станет ли хуже пейзаж? – Вера указала рукой в сторону озера. – Меньше ли ты будешь наслаждаться удивительным светом? Станет ли тебе легче в страшную бурю, если ты будешь знать, противоборство каких именно природных явлений привело к оной? Всё, что мы порой можем: двигаться сквозь бурю и после наслаждаться пейзажем. Или тем, что от него останется. Это не значит бездействовать.

– Некоторые могут наслаждаться и бурею! – проворчала Лара, покосившись на подругу. – Я лично наслаждаюсь тем, какое это счастье держать Лялю в объятиях, читать ей на ночь сказки, ходить за ручку по променаду, и никто не упрекнёт меня ни в чём, потому что я – законная жена, законная мать законной дочери!

Вера некоторое время пристально изучала лицо подруги, прищурившись.

– Что?! – не выдержала та.

– Ох, правду говорят: счастье оглупляет.

– В смысле?

– Будь ты незаконным всем перечисленным, твоё счастье от объятий Ляли было бы меньшим? Учитывая, что истина довольно неприглядна, и отдавая дань твоему мужеству, твоей способности к самопожертвованию, не лишённых изящества и благородства, я всё же отмечу и то, что ты руководствовалась прежде всего личной корыстью. Ты получила девчонку. Анастасии же ты помогла отчасти для того, чтобы она никогда не претендовала на свою дочь. Так что ты наслаждайся, Лара, но об истине-то помни.

– Истина, истина! – передразнив, зло фыркнула Лара. – Не тебе этику с моралью по тарелке размазывать!

– Никакой этики. Нашла моралистку! – усмехнулась Вера. – Я-то истину не знаю, если ты имеешь в виду, что я не в курсе, старшего или младшего из Белозерских у меня детишки. Мне достаточно простой ясной правды: они мои. Вот уж этого никто не оспорит.

– Тем более ты уж полгода, как вдова! – елейным тоном пропела Лара, уставившись в небо. – Да и при жизни князь Данзайр был вовсе не злобный Каренин.

Вера бросила в подругу коробком спичек.

– С чего вдруг Каренин злобный? Ты как читала роман, задом наперёд? Он там единственный добрый персонаж, разумный и цельный. Последних обстоятельств уже достаточно, чтобы быть добрым. Как минимум незлым. – Вера вздохнула. – Я искренне скорблю по князю Данзайр, он был моим добрым другом, и погиб глупо, будучи ещё таким молодым.

– А ты стала богата!

– Небедна. Не преувеличивай.

– А ты не преуменьшай! Теперь ты вполне можешь позволить себе не работать, приобрести жильё по соседству, и заняться воспитанием детей.

– С кем я так долго сейчас разговаривала? – притворно сокрушилась Вера. – Всё воспитание детей состоит в научении и дисциплине. Чтобы любить детей не стоит быть с ними круглосуточно, это скорее убивает любовь. Я не могу позволить себе не работать, поскольку когда эти самые дети вырастут, то вдруг они не окажутся настолько же талантливыми и витальными, как сирота Егор, и не сумеют поступить на казённый кошт, так мне надо будет оплачивать их учёбу. А будет уже нечем, поскольку, если внемлю твоим советам, всё просажу на бездельный домик у озера. На еду и тряпки, и прочие необходимости при удовольствии. Кроме того, я не хочу не работать, потому что только в работе тонус. К тому же: для чего мне Бог дал талант, если я им пренебрегу? Это чистой воды эгоизм, заметь. Я не утверждаю лицемерных по сути бахвал: «Ах, я нужна людям! Я спасаю жизни!» Я, если тебе так понятней, опасаюсь гнева Божьего. Если я пренебрегу Его даром, он найдёт, как меня наказать, и наказать жестоко, как показывает весь мой опыт наблюдения за окружающими.

– Верка! Хватит! Надоела! Говоришь, что не моралистка, а сама нудишь и нудишь! Выпьем по рюмочке?

– Мне водки. Я твои убогие бюргерские ликёры терпеть не могу.

– Это ты меня сейчас мещанкой прописала?!

Пришла очередь Лары швырнуть в подругу коробок спичек.

– Я назвала тебя добропорядочной горожанкой! Знаешь что, дорогая, хватит пялиться на лубочные пейзажности и впустую перебирать слова. Пройдёмся, пока Сапожников занят нашими маленькими исчадиями рая. Посидим в каком-нибудь гротто, найдётся же у них водка в конце концов, тут слишком много русских для одних только сливянок, грушёвок, вишнёвок и пива.

– Пиво тоже чаще грушёвое, не обольщайся!

Подруги расхохотались. Поднялись. Обнялись крепко-крепко, особенно обнялись, хотя виделись не слишком редко. Да и Сапожников всё-всё знал, но при нём как-то не говорилось ни о чём таком. И вообще: не говорилось. Да и сегодня разве пустая болтовня, однако же дело в чувстве, а не в словах. Это была вспышка чувства, одного из самых светлых чувств – дружбы. Несказанно одарил Господь того, чей путь освещает дружба.