В эпицентре химического квартала, где воздух колыхался от кислотных испарений, стоял объект, вызывавший первобытный страх даже у бывалых мастеров. Азотная башня Ивана вздымалась в небо из огнеупорной глины и изъеденных коррозией чугунных труб. Ее стены, источенные агрессивной средой, были покрыты разводами - кроваво-рыжими подтёками и ядовито-жёлтыми налётами. Казалось, сама конструкция была живым организмом, больным и выдыхающим яд.

Работа здесь начиналась на рассвете. Десяток операторов в пропитанных щелочью кожаных костюмах - первобытных химзащитных комплектах - приступали к смертельно опасному циклу. В основании башни, в камере сгорания, разжигали печь специальным углём. Иван, действуя как живой датчик, определял нужную температуру по спектру пламени. В этот момент по керамическим желобам сверху пускали главный реагент - концентрированный раствор селитры, приготовленный по строгому протоколу.

Именно тут начиналась ключевая реакция. Жидкость, проходя через слой раскалённого угля, вступала в бурное разложение, выбрасывая клубы едкого азотистого дыма. Эти газы, словно разъярённый дух вещества, поднимались вверх, в зону конденсации - медный змеевик, постоянно охлаждаемый ледяной водой с запруженной реки. Здесь, в резком контрасте температур, происходила финальная трансформация: газообразный агент конденсировался в тяжелые, маслянистые капли концентрированной азотной кислоты. «Слезы Перуна» - так называли её рабочие. Жидкость дымилась на воздухе, шипела и оставляла на коже некротические язвы.

Спецотряд «кожаных людей» (так их звали за униформу) немедленно транспортировал свинцовые сосуды с кислотой в подземный бункер. Там она ждала применения: часть шла на синтез нового поколения пороха, другую разбавляли, создавая растворы и новые вещества.

Каждую ночь у подножия башни появлялась особая команда - «чистильщики», ветераны производства. Их работа заключалась в сборе побочных продуктов: белых кристаллических сосулек нитратов, нараставших на кирпичах. Эти отложения, похожие на изморозь, аккуратно счищали и отправляли на дальнейшую переработку.

Башня работала в непрерывном цикле, 24/7. Даже в лютые морозы, когда всё замирало, из её вершины валил едкий шлейф.

Но не всё, что рождалось в недрах этой башни, несло разрушение. В отдалённой части комплекса, шёл другой процесс. Смешивая азотную кислоту с дроблёным известняком и речным илом, химики получали нейтрализованный продукт - белую кристаллическую субстанцию.

В малых, строго выверенных дозах, смешанная с органикой, это соль творила революцию на полях. Рожь вымахивала очень большой, колосья наливались плотным, тяжёлым зерном. Специальные отряды развозили удобрение по деревням. Не в дар, конечно, а по чёткому контракту, четверть урожая шла в княжеские резервные хранилища.

Сам Иван с мрачной иронией наблюдал за этим. В его лабораторном журнале появилась лаконичная запись: «То, что разъедает плоть за секунды, в микродозах заставляет плоть земли рождать новую жизнь. Парадокс. Фундаментальный парадокс материи». Его самое опасное творение теперь кормило целые общины.

А вот дым над рязанскими мастерскими стоял особенный – не едкий, как у Ивановых реторт, а теплый, хлебный, пропитанный запахом обожженной глины и расплавленного песка. Здесь, на отлогом берегу Упы, раскинулось царство Ильи Федоровича – человека, превратившего гончарное ремесло в настоящее искусство.

Когда-то, лет пять назад, он привез сюда из Краснограда всего один горн да пару гончарных кругов. Теперь же его владения простирались на добрую версту – длинные низкие сараи с черепичными крышами, десятки печей, похожих на гигантские ульи, и целые улицы сушилен, где на полках зрели горшки, кувшины и замысловатые фигурные сосуды.

Особой гордостью Ильи были стекольные мастерские – низкие кирпичные здания с высокими сводами, где день и ночь горели жаркие печи. Здесь, в полумраке, освещенном лишь багровым отсветом расплавленной массы, мастера-стеклодувы творили чудеса. Их длинные трубки, словно по волшебству, превращали вязкую горячую субстанцию в тончайшие оконные стекла, изящные кубки и даже диковинные шары, которые князь Ярослав презентовал важным гостям.

Но настоящим чудом считалась глазурь Ильи Федоровича – та самая, что переливалась всеми оттенками синего, будто кусочек ночного неба упал на глиняный бок кувшина. Секрет ее приготовления знали лишь трое: сам Илья, его старший сын и Ярослав. Судачили, будто в состав входил толченый лазурит и какая-то особая соль из Ивановых лабораторий.

Работа кипела с рассвета до заката. В гончарных рядах десятки рук одновременно лепили, обтачивали, украшали. В стеклодувной – мастера, закутанные в мокрые тряпки, выдували раскаленные пузыри, которые потом превращались то в тонкостенные бокалы, то в массивные бутыли для княжеских вин.

Илья Федорович, уже седой, но все такой же крепкий, ежедневно обходил свои владения. Его заскорузлые пальцы, казалось, чувствовали малейший изъян – чуть кривой шов, едва заметную неровность глазури, микроскопический пузырек в стекле. Не товар, а позор! – ворчал он в таких случаях и лично показывал, как надо делать правильно.

По вечерам, когда мастеровые расходились по своим слободкам, а жили они здесь, в аккуратных домиках с палисадниками, Илья часто засиживался в своей горнице над чертежами. В последнее время его занимала странная идея – создать стекло, которое не бьется. Пробовал добавлять в расплав разные примеси. Пока безрезультатно, но он не терял надежды.

По утрам, когда туман еще цеплялся за воду, рязанская пристань уже просыпалась под скрип лебедок и мерную поступь грузчиков. Новая, вся из красного кирпича, она вытягивалась вдоль берега, как жадная до товаров рука. Волны лизали ее плиты, на которых уже проступали первые следы - выщерблины от якорных цепей, черточки от ножей, что резали веревки, даже странные знаки, оставленные купцами из далеких земель.

Над этим каменным чудом возвышалась биржа - диковинное двухэтажное строение с галереями, где по утрам собирались люди в дорогих кафтанах. Их голоса сливались в особый гул. Это был деловой рокот, прерываемый звоном монет. Здесь, на стене у входа, мелом выводили цифры, от которых зависели судьбы: цена на новгородский воск, курс владимирского серебра, стоимость зерна. Внутри пахло чем-то, да это был запах денег, острый и возбуждающий.

А в самом углу пристани, располагалась новая затея Ярослава. Здесь, в медных кубах, кипела черная, пахнущая серой жидкость - нефть, привезенная с далекого юга. Князь лично приходил сюда по ночам, когда город затихал, и наблюдал, как в изогнутых трубках рождаются новые субстанции:

А город жил. Каждый день у пристани вырастали горы товаров.

Узкая колея убегала от Рязани до Краснограда а из Краснограда на юг, будто живая нить человеческой воли. Она вилась вдоль Дона, то прячась в тени прибрежных ив, то выбегая на открытые пространства, где ветер гулял на просторе.

Сторожевые башни стояли через каждые пять верст - невысокие, приземистые, сложенные из красного кирпича, который везли с рязанских заводов. Их зубчатые силуэты, напоминающие прикорнувших к земле хищников, стали привычной частью пейзажа. Вокруг них, как птенцы вокруг наседки, ютились новые поселения - сначала просто зимовья для караульных, потом избы с огородами, а теперь уже и настоящие деревни с крепкими тынами и общими амбарами.

Земля здесь дышала плодородием. По левую сторону от дороги, там, где чернозем лежал толстым слоем, волнами колыхались хлеба - рожь, ячмень, пшеница новых сортов, что привезли из южных земель. Крестьяне, привыкшие к скудным северным урожаям, поначалу не верили своим глазам, когда с одного поля собирали втрое больше зерна.

А по правую сторону, где начиналась степь, паслись бесчисленные табуны. Но это были уже не дикие кони, пугавшие когда-то своим внезапным появлением, а ухоженные стада, принадлежащие половецким родам, заключившим договора с Ярославом. Вместо набегов - торговля, вместо грабежа - совместные караулы. Степняки, еще недавно считавшие земледелие уделом слабых, теперь с любопытством наблюдали, как их соседи собирают урожай, и потихоньку перенимали опыт.