Солнечный луч, тонкий и упрямый, пробился сквозь щель на ставнях, упав на грубо сколоченные половицы. Как та нить надежды, что потихоньку пробиралась сквозь мрак его души. Ярослав сидел, обхватив колени, чувствуя под пальцами шершавую поверхность глиняной миски. Всего полчаса назад в ней был бульон - тот самый, что сварила Марфа, проделавшая долгий путь с Ратибором, чтобы принести ему эту простую, такую необходимую сейчас пищу. Её поступок был как этот луч, он прорезал сумрак его души.

Его терзали сомнения. Где он ошибся?

И вот мысли, чёткие и холодные, выстроились в стройный ряд. Неумолимо пришло осознание.

Он, носитель будущего, возомнил себя провидцем. Забыл, что история - не шахматная доска, а люди - не фигуры. Их поступки нельзя просчитать как математическую формулу, разложить по полочкам, вписать в стройные логические схемы. Каждый человек обладает правом выбора и волей, и это ничем не предопределено. А он, бросив камень в воду времени, пустил множество волн изменений. Теперь человек мог принять иное решение - не то, какое он знал по истории.

Всеволод оказался не грубым варваром из учебников, а мудрым стратегом. Тот самый Большое Гнездо, сумевший объединить под своим началом столько земель... Как он мог его недооценить? О чём он думал? Междоусобица длится десятилетия, и все, кто в ней участвует, гораздо опытнее него.

«Железная дорога», пушки... Всё это требовало времени, которого у него не было. Нужно было сочетать новое со старым, а не пытаться перескочить через века.

Марфа молча наблюдала, как в его глазах, ещё недавно пустых, загорается знакомый огонёк - глубокая, выстраданная решимость, стальная воля, которая словно локомотив поезда сметала старые порядки.

– Я вижу это в твоих глазах... – её пальцы впились в его ладонь, – ...тот взгляд, перед которым дрожат боги. Я верю в тебя. У тебя всё получится. Ты справишься.

Ярослав поднял голову, и солнечный луч теперь освещал его лицо - всё ещё бледное, исхудавшее, но уже не безнадёжное. Словно на почти потухший уголёк в костре дунули свежим ветром.

– Позови Сеньку. И Ратибора, – голос звучал тихо, но при этом уверенно и твёрдо. – У нас есть работа.

Она улыбнулась, проводя рукой по его щеке.

Он вернулся. Но в нём произошла неумолимая метаморфоза, и теперь это был не прежний самоуверенный мечтатель, а настоящий воин и муж, познавший горечь поражения и вкус настоящей ответственности.

В низкой горнице пахло дымом, сушёными травами, и не привычными химическими запахами будущего спиртом и другими перегонками. Слабый свет сквозь мутные слюдяные оконца падал на грубо сколоченный стол, где лежала потрёпанная карта, испещрённая пометками.

Ярослав сидел, прислонившись к дубовым плахам стены. Лицо его было бледным, но глаза горели, как два тлеющих угля в пепле усталости. Он дышал ровно, через силу, и каждое движение рёбер давалось с большим трудом.

Марфа стояла у двери, пальцы её белели на складках передника. Она не вмешивалась, но каждый вздох мужа отзывался в ней тихой болью.

В горнице было тесно от людей и тяжёлого, тёплого воздуха.

Ратибор, мощный, как молодой медведь, сидел на дубовой лавке, и та стонала под тяжестью его доспеха. Сенька, ставший не по годам жёстким, бессознательно тянулся то к рукояти ножа, то поправлял свой лёгкий доспех, на его виске уже серебрились пряди, хотя ему было всего пятнадцать. Милорад, командир арбалетчиков, жилистый, как молодой дубок, с лицом, уже отмеченным первыми сединами, сосредоточенно жевал соломинку, вырванную из старой кровли.

Это были его командиры, так рано повзрослевшие.

Был тут и Гаяз, прибывший в Рязань из далёких степей, сидел чуть в стороне, щуря раскосые глаза. Казалось, он высматривал что-то далёкое, за стенами этой тесной горницы. Отношения его с Ярославом были странными и колючими, сплетёнными в общий клубок. Именно Гаяз когда-то совершил набег на Изрог, запустив ту самую цепочку, что привела к вселению Андрея в тело Ярослава. Потом был бой, поражение и вынужденный союз, принесший вождю невиданное богатство от торговли с Красноградом. И вот теперь степная интуиция вновь привела его к этому юному командиру. Гаяз решил встать с ним в один строй - ирония судьбы, в которой степняк и вятич шли плечом к плечу.

Тишину нарушил скрип карандаша – Ярослав чертил что-то на карте.

– Я был слеп, – сказал он наконец, и голос его звучал глухо, будто из-под земли. Кончик карандаша сломался в его пальцах, оставив жирную точку.

– Я думал, что вижу дальше всех... а не заметил, что творится под самым носом. Не помогли ни разъезды, ни разведка, – продолжил Ярик. – Я думал, что выведу из-под удара людей, убрав их в обоз, а получилось наоборот. Я полностью потерял контроль над битвой. Это был мой просчёт. – Его зубы скрипнули.

Сенька тоже стиснул зубы. Он помнил, как булгары вышли у них из-за спины, словно черти из преисподни, и ничего они в той позиции изменить не могли.

– Теперь...

Ярослав поднял голову, и в горнице стало тихо, как перед грозой.

– Теперь у нас больше нет права на ошибку. Отступать мы не можем. Красноград не готов к длительной осаде, поэтому примем бой здесь, в Рязани. Выбора у нас нет, но бой примем на моих условиях. Гаяз...

Степняк встрепенулся.

– Ты говорил, их кони тонут в грязи?

– Хуже, – усмехнулся Гаяз, обнажив жёлтые зубы. – Распутица сковала их полностью.

– Это хорошо. Это даст нам немного времени. Сколько с тобой пришло людей, говоришь, Гаяз?

– Всего две сотни, но все отличные лучники. И ещё я пошлю весточку в степь, может, ещё кто откликнется, – сказал степняк неопределенно.

– Это хорошо, что лучники. Пока останетесь здесь, в Рязани, будете заниматься подготовкой обороны и разведкой, – сказал молодой командир. – Милорад... собери хороший отряд стрелков. Можешь взять и местных охотников.

Лучник поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку или оскал.

– Сделаю, командир.

– Ратибор... Что у нас с логистикой? – продолжил бледный Ярослав.

Тот тяжело поднялся, и лавка вздохнула с облегчением.

– Дорога ещё цела, по «конке» можно возить груз, – проворчал он. – Но телег мало, и кони устали.

– Нам хватит, – отрезал Ярослав.

Он откинулся на стену, внезапно побледнев, но взгляд его был твёрд.

– Всеволод думает, что мы сломлены. Что ему осталось нас слегка дожать и он победит...

За окном первые тяжёлые капли забарабанили по крыше.

– Но грязь... – Ярослав закрыл глаза, прислушиваясь к шуму дождя, – ...она уровняет наши шансы.

Я русская дорога.

Отходи, а я тебя прикрою.

Грязью да водою...

Вспомнил он почему-то слова песни из будущего.

Ярослав жестом подозвал Сеньку поближе к себе. В горнице было душно, потрескивали свечи, отбрасывая тревожные тени на стены.

– Слушай внимательно... В нашем лагере, в том месте, где пал Миролюб, прикопан мой походный ларь, в тайнике, ты знаешь знак. В нём лежат пустые грамоты с печатями Бориса Глебовича. Просто накладные на припасы.

– Зачем они? Они же не имеют ценности? – Сенька нахмурился, соображая.

Губы Ярослава искривились в странной ухмылке:

– Ценность не в тексте, а в печатях. Если добавить туда нужные слова...

Он откинулся на стену, оставив фразу неоконченной.

Ярослав протянул руку. Пальцы его слегка дрожали от слабости, но взгляд горел твёрдой решимостью.

– Принеси мне бумаги, – сказал он, и голос его, тихий, но чёткий, прозвучал как приказ.

Сенька замер на мгновение, понимая, что речь не просто о пергаментах, а о начале чего-то большего.

– Будь осторожен, пройди с отрядом в обратном направлении через лес. И поторапливайся, – сказал Ярослав.

Он стал размышлять вслух, его голос звучал глухо.

– Партизанская война… – он медленно провёл пальцем по карте, оставляя след на пожелтевшей бумаге. – Не лобовая атака, не честный бой, а удары исподтишка. Диверсии. Страх, который заставит Всеволода озираться даже во сне. Да, не благородно. Но я боярин меньше года, не набрался ещё благородства.