— Так бывает. Всегда так бывает.

Подобные разговоры не редкость в больничных стенах: стоит исходу оказаться трагичным, как любой выбор начинает казаться неправильным. Семьи ищут альтернативу, которой не было, пытаются представить, что другой путь мог привести к чуду.

Но правда оставалась простой: даже если бы семья пошла по предложенной Дэвидом дорожке или прислушалась к лечащему врачу, конец был бы тем же. Те методы лишь растягивали последние дни, не меняя сути. Просто медленное ожидание.

Трудно, однако, произнести подобное вслух родным, которые держат в руках пустое место там, где раньше было сердце ребёнка.

Поэтому прозвучало лишь короткое и единственное возможное:

— Понимаю.

После этих слов шаги удалились по коридору, где лампы тихо жужжали под потолком, отбрасывая холодные пятна света на линолеум.

В отеле Four Seasons воздух был тяжёлым и неподвижным, пахнущим дорогими тканями, кондиционированным холодом и чем-то едва уловимым, напоминающим о роскоши, которую чувствуешь только краем сознания. Кровать приняла тело мягко, почти ласково, словно стараясь убаюкать, но сон так и не пришёл.

Усталость впиталась в мышцы, в кожу, в каждый сустав, однако рассудок оставался острым, как ледяной осколок. Несколько часов бесплодных попыток уснуть заставили подняться, почувствовав под ладонями гладкую прохладную поверхность постельного белья.

При мысли о выпивке внутри поднималась слабая надежда — может быть, алкоголь хотя бы немного притупит внутреннюю дрожь. Путь привёл к бару, где пахло лакированным деревом, дорогими сигарами и терпкими ароматами элитных напитков.

— Сергей Платонов?

— Касатка!

Стоило прозвучать имени, как взгляды нескольких посетителей одновременно обернулись. В обычный день такое внимание могло бы вызвать лёгкое удовлетворение, но сегодня от него разрасталось раздражение, словно слишком яркий свет бил в глаза.

Развернувшись, путь взял обратно, прочь из бара, в тишину собственного этажа.

Пентхаус, к счастью, был укомплектован внушительной коллекцией алкоголя. Пальцы обхватили тяжёлую бутылку виски, янтарная жидкость перелилась в бокал, распространив запах дубовых бочек и лёгкой дымки.

Один стакан. Второй.

Горло разогревалось, тело постепенно расслаблялось, но мысли только спутывались, становясь тяжелее и вязче. Внутри крутился один-единственный вопрос, как заевшая игла:

— А если бы всё это случилось со мной?

Если бы на месте Дилана лежало собственное тело, какую бы дорогу выбрал разум?

Ответ был слишком очевиден.

Выбор пал бы на тот же метод. На ту же попытку. На ту же возможность.

Лечение было предложено не ради статистики, не ради эксперимента. На больничной койке был бы сделан точно такой же шаг — шаг в сторону рациональности.

Вот только эта логика не приносила ни облегчения, ни оправдания. Напротив — оставляла тяжесть, похожую на свинец. Ведь расплачивался за выбор не тот, кто думал, а тот, кто лечился.

Дилан был чужим — полностью, от начала до конца. Лишь набор медицинских показателей, цифры, результаты анализов.

Но одна мысль кольнула сильнее, чем хотелось бы:

«Нет… это уже не так.»

В памяти вспыхнул образ Дилана — того самого мальчишки, который умудрился в последний момент собственной жизни сделать жест, будто нажимает на курок. Мужество, странное и пугающее, будто оголённый провод под кожей. Стоило вспомнить этот жест, как по телу поползло липкое, мерзкое чувство, неотмываемое ни водой, ни оправданиями.

Ожидать подобное, конечно, приходилось. Использование чужой жизни как шага вперёд всегда вызывает внутренний скрежет, как ржавчина на зубах. Но одно дело — понимать это в теории, и совсем другое — столкнуться лицом к лицу. Там, где раньше чувствулась абстракция, теперь проступало удушливое ощущение грязи.

Мысль о долге висела прямо перед глазами. Долг, который невозможно вернуть, каким бы количеством знаний ни пытались компенсировать его тяжесть. Если бы на месте Дилана оказался сам инициатор метода, душа осталась бы спокойнее. Но болезнь ещё не коснулась тела, и стать подопытным кроликом было попросту невозможно. Бессмысленно проверять химиотерапию на здоровом человеке — ровно так же бессмысленно было взять удар на себя в подобной ситуации.

Но выходить из этой русской рулетки не приходилось. И логика подсказывала: шаг сделан правильный. Полученные данные теперь спасут многих — всех больных синдромом Каслмана, включая автора метода. Получается, винить себя вроде бы не за что: мир стал немного лучше, наука продвинулась вперёд…

Только вот липкая мерзость никуда не исчезала.

Чтобы прогнать её хоть на миг, в бокал отправлялась новая порция виски, терпкая, пахнущая дубом и дымом. Глотки жгли горло, растекались теплом по груди, но мысли не растворялись, а лишь туже скручивались внутри.

И когда алкоголь уже начал рассеивать углы сознания, дверь открылась.

На пороге стояла Рейчел.

— Волновалась… — её голос прозвучал мягко, но в нём пряталась тревога, словно тонкая трещина в стекле.

Похоже, смерть Дилана, наступившая после предложенного варианта лечения, давила на неё ничуть не слабее.

— То, что сказала мать Дилана… это было от отчаяния. Ты ведь знаешь — решение принимал сам Дилан. Не впервые это подтверждаем.

Стараясь облегчить тяжесть, она произносила слова осторожно, почти на цыпочках. Но лёгкая, едва заметная усмешка и качнувшийся жест головы означали несогласие.

— Она хотела сказать, что выбор был подсказан мной, так? — прозвучало с едкой усталостью.

— Нет, — ответ Рейчел был быстрым, уверенным, как выстрел.

— Предложенный тобой путь не выглядел заманчивым. Наоборот — слишком рискованным, настолько, что нормальный человек отшатнулся бы инстинктивно. Дилан выбрал его, потому что он всегда выбирал трудные дороги. Поэтому это было его решение.

Слова звучали логично, почти безупречно. Но логика странным образом не умела согревать.

— Знаний у меня мало, — продолжила она, — но Дилана знаю лучше, чем ты или Дэвид. Если бы твои слова как-то сломали его характер и заставили принять решение, которое ему не свойственно… тогда пришлось бы остановить тебя. Во что бы то ни стало. Это моя роль.

Роль… странное слово, но в её устах оно звучало крепко, уверенно. Всплывали воспоминания о том, как она едва ли не ежедневно появлялась в больнице, выслушивала, разговаривала, вглядывалась в лица пациентов, будто пыталась понять не только их болезни, но и внутренний стержень каждого.

Алкоголь струился по венам, опутывал голову ватой. И среди этой мутной ваты её голос прозвучал снова — чётко, отчётливо:

— Если Шон когда-нибудь переступит грань — постараюсь остановить. Сделай своё дело до конца. Ты и Дэвид умеете разгоняться. А тормозом стану я.

— Тормоз? — отозвалось с удивлением.

— Так проще. Одному человеку сложно быть и газом, и тормозом, и рулём. Поэтому ответственность за остановку беру на себя. Это и есть моя часть пути.

Слова осели глубоко. Перед глазами стояла она — уставшая после ночи в больнице, но всё равно светящаяся каким-то внутренним огнём. Изумрудные глаза, сквозь усталость всё ещё яркие, смотрели почти прямо в душу.

Наивная? Возможно.

Но внутри этого хрупкого силуэта ощущалось что-то удивительно прочное — словно несгибаемая стальная струна, натянутая под мягкой оболочкой.

Пока взгляд скользил по её лицу, ладонь нашла бокал, и на язык вновь попала капля обжигающей янтарной жидкости.

— Так что не бери на себя всю вину. Эту ношу возьму…

Ответственность…

Трижды перекатилось это слово внутри, тяжёлыми камнями.

Но была ли эта тяжесть действительно ответственностью?

— Но… разве можно вот так просто идти дальше, будто ничего не произошло? — слова сорвались тихо, почти шёпотом.

Может быть, это и есть то самое чувство, называемое совестью.

Совесть не резала по-живому, формально ничего дурного не произошло, однако лёгкое, почти кожей ощутимое чувство неловкости не позволяло просто так отмахнуться и шагнуть дальше, будто бы ничего не случилось. Такое ощущение липкой тени на плечах, от которой не удаётся избавиться одним резким движением.