— Недостаток доказательств ещё не значит, что мы идём вслепую, — прозвучало твёрдо, почти негромко, но в тоне звенела уверенность, как металлическая струна. — Будут задействованы все доступные ресурсы, чтобы выбрать лучший из возможных вариантов.

— Но откуда уверенность, что это действительно лучший вариант? — резко вмешался кто-то из врачей, голосом, в котором слышалась усталость от постоянной борьбы с неопределённостью.

Ответ последовал жёстче, почти с холодным блеском:

— Диагностика больниц ограничена. Биотехнологические компании, в которые вложены средства, располагают технологиями куда более высокого уровня. Они будут подключены полностью.

— Но это всё равно лишь предположения.

— Любое медицинское решение — предположение. Всегда. Но разве лучше ждать, заведомо не леча, чем рискнуть, пусть и опасным, но с реальным шансом?

Лечащий врач поморщился, будто от слабой боли. Он знал: нынешние назначения — всего лишь временная заплата, тонкая и непрочная.

— Решение за семьёй пациента.

Тишина снова накрыла комнату, тяжёлая, как мокрый войлок, но её прорезал ясный, чистый голос:

— Нет. Это решение не должно принимать ни врачам, ни семье.

Говорила Рейчел.

Пока обсуждение превращалось в словесную схватку, она сидела рядом с Диланом, тихо и тщательно объясняя ему каждый нюанс, каждую опасность и каждую надежду.

— Решение принадлежит самому Дилану.

Медики замолчали. И не только они — даже воздух будто задержал дыхание.

Рейчел наклонилась к Дилану, её голос стал мягче, теплее, но чёткий как стекло. Она повторила всё ещё раз, медленно, без суеты. Пятнадцать долгих минут, заполненных шуршанием кислородной маски и мерным гудением аппаратов.

— Дилан, какой путь ты выбираешь?

Он не мог произнести ни слова — маска прижималась к лицу плотнее, чем хотелось бы. Но ответ был кристально ясен.

Лёгкая улыбка коснулась его губ. Его рука поднялась, чуть дрогнула, но сохранила уверенность. Большой и указательный палец вытянулись, складываясь в жест, который все узнали мгновенно.

Он медленно потянул невидимый курок.

— Бах.

Беззвучный выстрел разорвал комнату, громче реального.

— Похоже, решение принято.

Дилан выбрал риск. Выбрал нажать на курок.

Под потолком лабораторного блока дрожал тусклый свет, отражаясь от металлических стоек и оставляя на белых стенах холодные отблески. В воздухе ощущался терпкий запах спирта, смешанный с лёгкой горечью нагретой пластмассы от работающей аппаратуры. На столах мерцали экраны анализаторов, похожие на крошечные окна в переплетение иммунных механизмов.

Исследование упрямо сводило сложную сеть иммунных реакций всего к десяти подозрительным путям. Десять возможных сбойных цепей, среди которых скрывался источник болезни. Но какой именно механизм дрогнул первым — оставалось загадкой, тихой и коварной, будто затаившийся зверь.

Начальные госпитальные анализы позволили отсечь некоторые варианты. Лёгкое постукивание электронных клавиш, шелест бумажных распечаток, запах свежей краски на графиках — всё это сопровождало обсуждение врачей.

— По ELISA и маркёрам ангиогенеза, а также по результатам сосудистой визуализации, отклонений по VEGF-A не видно.

— Учитывая уровни рецептора IL-2 и CRP, синдром активации макрофагов тоже маловероятен. Показатели активации комплемента в норме.

Словно слои тумана, одни из путей рассеивались и исчезали. Но оставшаяся пятёрка механизмов — упрямая, сложная — продолжала тускло тлеть, как огоньки под золой.

Среди них оставались:

— истощение Т-клеток и нарушения в регуляторных механизмах,

— чрезмерная активность пути NF-kB,

— сбой в PI3K/AKT-сигнальной системе,

— проблемы в работе JAK–STAT,

— либо нарушения в TLR-сигналинге…

Больничных тестов стало недостаточно — они разбивались о предел возможностей, как волны о бетонный пирс.

Возникла необходимость идти дальше.

В этот момент в дело вступили деньги, связи, частные лаборатории. Их возможности были тоньше, точнее, почти ювелирны.

Обычная клиника могла лишь поверхностно изучить состояние Т-клеток, тогда как высокотехнологичные компании умели различать важнейшие маркёры истощения — PD-1, TIM-3, и другие, что обычно скрыты от стандартной диагностики. Аппараты, ещё не допущенные в массовую медицину, могли напрямую определять активность связывания NF-kB с ДНК, словно подглядывали за самой сутью иммунного сигнала.

Год 2015-й кипел биотехнологическим расцветом, и эксперименты, до которых больницы могли добраться лишь через годы, уже вовсю использовались в корпорациях: тонкая протеомика по сигнальным путям, фосфорилированные STAT-белки, анализы, нацеленные на специфические сегменты TLR-системы.

В адрес таких компаний отправлялись просьбы, усиленные внушительными суммами и именем Сергея Платонова. В условиях рынка, жадно ищущего крупные инвестиции, лаборатории открывали для него любые двери. В предложениях сквозил прямой намёк:

— Наш фонд видит высокий потенциал в вашей разработке. Рассматривается вложение не менее 200 миллионов долларов.

Имя Платонова, одного из самых заметных инвесторов в сфере медицины, действовало как пароль. Компании, мечтающие о капитале, мгновенно перестраивали расписание, сдвигали приоритеты, создавали исключения. Машины запускались раньше положенного, образцы шли в анализ без очередей, исследователи ночевали в лабораториях.

Так удавалось вырвать у времени драгоценные дни.

Но даже при таких усилиях срок ожидания неумолимо оставался прежним: от двух до четырёх недель. И за это время каждый день для Дилана был борьбой. Сильнейшие иммунодепрессанты удерживали болезнь на краю, как тяжёлый люк удерживает нарастающий жар подземного кратера. Внутри него продолжала тикающая мина, и вся надежда держалась на его воле.

Десять долгих дней. Десять ночей, пахнущих лекарствами, металлическим холодом кислородной маски и усталостью близких.

Но Дилан выстоял. Упрямо, будто цепляясь пальцами за край пропасти.

И наконец пришли результаты.

Однако даже долгожданные данные встретили врачей новой преградой — высокой, почти неприступной.

— Удалось исключить TLR-путь… но остальные четыре остаются возможными.

Почти месяц ожиданий, десятки анализов, сотни страниц данных — и лишь один вычеркнутый механизм из пяти.

Такова природа иммунной сети: одно нарушение дергает другие, запускает цепные реакции, и в итоге каждое звено начинает кричать одинаково громко. Разобрать, кто начал первым, оказывалось почти невозможным.

— Значит, виновник скрывается среди этих четырёх…

Научный арсенал исчерпал свои возможности. Дальнейший путь переставал быть тропой знаний и постепенно превращался в тропу решений.

В палате, пропитанной запахом антисептика и лёгкой горечью стерильных перчаток, снова пришлось вступать на землю, где нет ни карт, ни указателей, ни хоть какой-то уверенности. Воздух в коридоре перед комнатой Дилана был плотным, тревожным, словно натянутый канат, по которому приходилось идти босиком — осторожно, чувствуя каждую шероховатость и колебание.

Нужно было сделать выбор, когда сама почва под ногами едва держала.

— Если ударить по путям JAK–STAT и NF-kB в первую очередь, можно получить ответ быстрее всего. Руксолитиниб, бортезомиб и дексаметазон… первые признаки улучшения могут появиться через две–четыре недели…

Так был спущен первый курок.

Два наиболее вероятных виновника воспалительной бури подверглись удару. Если источник бедствия скрывался там — шторм угас бы, послушно сложив крылья. Но время показало другое.

— Состояние ухудшается! Крах! Срочный вызов! Код синий!

Хриплые крики персонала, топот нескольких пар ног, стук тележки с оборудованием — всё это ворвалось в коридор, словно косой порыв зимнего ветра. Выяснилось: причина пряталась не там. Временное облегчение, на которое так надеялись, растаяло, будто иней под дыханием.