В рассказе Платонова он выглядел алчным чудовищем с Уолл-стрит, а Платонов — благородным героем, защитником простых людей.

Акман не сидел сложа руки. Он швырял в эфир статьи, интервью, отчёты — всё, что могло размыть веру муравьёв в их кумира.

«Акции Herbalife по $250 — чистый мыльный пузырь! Это безумие, оторванное от реальности. Платонов втягивает невинных людей в опасную игру!»

Но эти слова звучали пусто. Платонов ответил мгновенно, словно готовился заранее.

— Да, это пузырь. Именно поэтому нужно быть осторожными. Он лопнет на пике, когда шорт-сквиз достигнет максимума.

Страх перед пузырём держится на неизвестности: никто не знает, когда он лопнет. Платонов же снял эту неизвестность, вывернул страх наизнанку.

Он говорил просто:

— Держитесь до самого пика. Пока Акман не сдастся. Даже если это пузырь, до тех пор вы в безопасности.

Каждая его фраза звучала как зашифрованное пророчество.

Обезьяны, анализирующие «структурное откровение святого Шона»:

— Блокированные акции Herbalife: 55% среди них Айкан — 19%, три фонда — 18%, Платонов — 5%

— В свободном обращении: 45%

— Шорт-селлеры занимают: 40%

— В руках ритейла: 35%

— Уже контролируется 77% оборота.

— Что, если поднять до 90%?

И вот уже стратегия оформилась в единое боевое знамя: «Выкупить всё, что можно.»

Толпы разогревались, словно маршевые оркестры перед атакой.

— Просто купи одну акцию! Шесть миллионов участников по одной штуке — и всё!

— Отмени подписку на кофе, купи акцию Herbalife! Дождись тысячи долларов — и купишь весь кофейный магазин!

— Это откровение святого Шона! Вперёд, пока горячо!

Акман вновь попытался остановить волну.

— А не входит ли сам Платонов в этот самый один процент?

Он внедрил своих людей на форумы, стараясь посеять сомнение: мол, их кумир — такой же богач, только маскируется под простака.

Но всё закончилось смехом.

— Уолл-стритовец, ха! Хоть один из них когда-нибудь воевал с системой?

— Он вложил собственные деньги.

— Настоящие воротилы только выжимают муравьёв, получают госдотации и премии.

— А Платонов пошёл против хедж-фондов и бесплатно делится стратегиями.

— Он не инвестор — он месcия! Reddit — его храм! «Рэмбо, аминь!»

Имя Платонова превратилось в знамя. Он стал не просто героем — верой. Любая попытка Акмана разрушить этот культ заканчивалась смехом, мемами и исчезала в цифровом шуме, как капля в море.

На мониторе мерцал курсор. В комнате пахло холодным металлом сервера и пылью проводов. Акман сидел неподвижно, глядя в пустоту экрана.

— Неужели нет другого выхода? — прошептал он в гулком безмолвии.

Ледяные слова Акмана повисли в воздухе, будто тонкий иней на стекле. Конференц-зал замер; в настороженной тишине слышно было, как где-то в углу тихо потрескивал пластик корпуса кондиционера.

После долгой паузы портфельный управляющий неуверенно нарушил молчание:

— А если попробовать через юридическую сторону?

— Если бы это было возможно, вопрос уже был бы закрыт, — произнёс Акман с такой холодной отрешённостью, что по коже пробежал невольный мороз.

Стратегия Сергея Платонова — его дерзкий «гамма-сквиз» и нынешняя кампания по искусственному разогреву курса с помощью толпы — действительно балансировала на грани закона. Но обвинить его в манипуляциях было невозможно: каждое его движение зеркально отражало те же методы, которыми сам Акман когда-то гордился.

— Хитер же этот ублюдок, — сквозь зубы прошипел он, ощущая, как в ладони сминается лист отчёта.

Любое обвинение сейчас ударило бы бумерангом — и обрушилось бы прямо на него самого.

— Может, у него хоть в личной жизни что-то найдётся? — спросил кто-то из аналитиков, словно цепляясь за последнюю соломинку.

Но вместо компромата отчёт выдал нечто абсурдное:

— Пожертвования фондам редких заболеваний…? — вслух прочитал Акман, чувствуя, как в воздухе поднимается волна раздражения. — Он что, решил играть святого?

Хруст бумаги, сжатой в кулаке, разорвал тишину.

— Проиграть ему нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Ведь поражение от Платонова означало крах сразу по двум направлениям — Herbalife и Valeant. А «Мэверик» держался всего на десятке акций. Потерять две — значило вызвать лавину выкупов, бегство инвесторов, катастрофу.

Прошлогодняя неудача с сетью универмагов уже надломила доверие к фонду. Второй провал стал бы смертельным ударом.

Для Акмана это противостояние давно перестало быть делом бизнеса. Оно стало последней битвой — с запахом пота, железа и отчаяния.

— Может, стоит отпустить Allergan? — осторожно предложил один из присутствующих.

Все взгляды обратились к нему. Вопрос был логичен: вся эта буря началась из-за попытки купить всего одну фармацевтическую компанию средней руки.

Акман лишь покачал головой.

— Отступать не собираюсь. Даже если мы сложим оружие, этот безумец не остановится.

— А вдруг всё же остановится? — неуверенно возразил аналитик.

— После того, что он устроил? Думаешь, у него осталась хоть капля рассудка?

Ответом ему послужила гнетущая тишина. Каждый невольно вспомнил путь Платонова: общенациональные бойкоты, кампании против университетских инвестиций, цепная реакция на рынке деривативов, короткое замыкание фондовых позиций, а теперь — открытое восстание, похожее на народное.

— Всё это… ради Allergan? — выдохнул кто-то.

Это не имело смысла. Такие действия невозможно было объяснить выгодой. Всё выглядело как фанатичное одержимое безумие.

— Даже если мы отступим, он не даст покоя. Будет гнаться, пока не растерзает нас на куски, — подытожил кто-то с глухим отчаянием в голосе.

Отчётливо чувствовалось: Платонов оказался противником, которого не следовало трогать. Но коль скоро схватка началась, пути назад не существовало.

Пауза затянулась. Потом портфельный управляющий осмелился снова:

— А если поменять сам подход?

— Подход? — Акман поднял взгляд, тяжёлый, как свинец.

— Мы ведь всё это время избегали одного шага, — осторожно продолжил тот. — Не хотели выглядеть чудовищем из Уолл-стрит. Боялись истории про Давида и Голиафа. А что, если показать миру силу самого Голиафа?

Акман опустил взгляд, задумчиво провёл пальцем по столешнице. «Сила Голиафа…» — повторил он едва слышно.

Логика подсказывала: решение разумное.

Но в глубине сознания холодком скользнула мысль — цена будет непомерной. Этот шаг поставит клеймо навсегда: часть ненавистного «одного процента», символ жадности и вседозволенности. И произойдёт это не в тихом коридоре биржи, а в момент, когда мир смотрит прямо в лицо истории.

Вспомнилось, как годами выстраивался образ борца за ценность акций, рыцаря, защищающего инвесторов.

И теперь всё это грозило рассыпаться прахом — от одного неправильного движения, от одного вздоха против ветра.

Двадцать два года, шаг за шагом, кирпич за кирпичом, возводилось имя человека, который на Уолл-стрит двигался не ради себя, а ради других. Репутация, выточенная из точных фраз, бесчисленных сделок и тщательно продуманных выступлений, казалась непоколебимой. Но настал миг, когда пришлось выбирать — между образом благородного спасителя и выживанием собственного фонда.

Ответ пришёл быстро, без лишних колебаний.

— Похоже, выбора просто нет, — произнёс Акман негромко, словно пробуя вкус этих слов.

В мире, где пахнет озоном от перегретых серверов и кофе из бездонных картонных стаканов, одно правило было нерушимо: выживает только тот, кто не даёт себе роскоши заботиться о внешнем блеске. Всё остальное — дым.

На экранах всех телеканалов гремела одна тема. В новостных студиях, где пахло озоном и горячим пластиком прожекторов, дикторы, перелистывая бумаги, повторяли одно и то же:

— Как, по-вашему, завершится инцидент с Herbalife?

Голоса сливались в гул, похожий на стрекот кузнечиков в разогретом поле.