– Десять лет назад, – сказал он, – в самый трудный период жизни, судьба столкнула меня с ним. Тогда пришлось закрывать первый фонд, возвращать средства инвесторам. Мы заключили соглашение – передача акций в обмен на долю будущей прибыли. Эти акции принадлежали не мне, а вкладчикам. Обязан был защитить их интересы.

Он замолчал на секунду. В зале стояла такая тишина, что слышно было, как трещит пластик микрофона под пальцами.

– Но вскоре компания была поглощена, и Айкан продал акции с тридцатипроцентной наценкой. Когда настал момент рассчитаться, он отказался, заявив, что договор касался только обычных биржевых доходов. Извратил суть сделки.

Акман превратил соперника в безжалостного ростовщика, и публика, как зачарованная, следила за каждым словом. Его голос слегка дрогнул:

– Он не слушал, не отвечал. Для него я был никто – неудачник, проигравший управляющий. Но отступить не мог. Подал в суд. Был должен своим инвесторам.

История завершилась торжествующим аккордом: суд обязал Айкана выплатить девять миллионов долларов компенсации.

– Для него это были крохи, – произнёс Акман, сжав пальцы, – но посмотрите, что он делает теперь!

В его тоне звучала настоящая горечь. И вдруг стало ясно – человек перед камерами не притворяется. Каждое движение, каждое слово дышало искренностью. Этот порыв не просто убеждал, он вызывал сочувствие.

– С тех пор, – добавил он, – Айкан затаил обиду. Его участие сейчас – не ради акционеров, а ради мести.

Плечи его расправились, подбородок поднялся. В каждом жесте чувствовалась роль героя, прошедшего через предательство и вернувшегося победителем.

– Прошу всех помнить – факты решают, а не эмоции. Слияние "Аллергана2 и "Валианта" – шанс, который изменит фармацевтический рынок навсегда. Личные счёты не должны разрушить будущее.

С этими словами Акман завершил своё выступление.

Атака получилась впечатляющей. Он заманил аудиторию обещанием стремительного роста, выставил себя праведником и возложил на Айкана роль злодея. Даже акционеры почувствовали себя мишенями чужих интриг.

Голос, жестикуляция, личная драма – всё работало на него.

Но один просчёт всё же остался – Сергей Платонов. Тот самый, кто стоял по одну сторону с "злодеем".

В воздухе повисло ощущение близкой схватки. Платонов уже готовил ответ. И знал наверняка: по части харизмы и доверия уступать Акману не придётся. На сцену вот-вот выйдет другой рассказчик, чей голос уже покорял толпу в делах "Эпикура" и "Теранос".

***

Утро выдалось прозрачным и звонким, как монета, только что покинувшая пресс. В воздухе висел лёгкий привкус озона от утренних дождей. На экранах биржевых залов по всей стране мелькали знакомые буквы программы "Squawk Talk" – священного ритуала для каждого трейдера, того утреннего колокола, что возвещает начало нового рыночного дня.

В студии царила почти храмовая тишина, нарушаемая лишь ровным гудением аппаратуры. Яркий свет софитов стекал по лакированному столу, а на экране появился Акман – подтянутый, уверенный, с тем спокойствием человека, привыкшего к публике и миллионам зрителей.

Он говорил мягко, но чётко, словно хирург, вскрывающий аргумент за аргументом:

– Allergan – выдающаяся компания, но её стратегия роста зашла в тупик. Эпоха, когда можно было расти за счёт безудержных инвестиций в исследования, закончилась. Настало время создавать реальную, ощутимую прибыль.

Слова ложились ровно, как гладкие камешки на дно пруда. Смысл его речи был прост – не мечты о будущем, а выгода сегодня.

Он не размахивал руками, не кричал. Лишь спокойно перечислял цифры:

– За последние пять лет "Аллерган" тратил семнадцать процентов выручки на исследования, но продажи росли всего на восемь процентов в год. "Валиант", ограничивая эти расходы до трёх процентов и скупая уже проверенные продукты, добился роста выручки на двадцать три процента и увеличения прибыли на акцию наполовину.

Голоса биржевых аналитиков, наблюдавших за трансляцией, загудели, как пчелиный рой. Цифры сверкали – неоспоримые, хищно-логичные. Акман предлагал простую сделку: обменять акции "Аллергана" на доли в "Валианте" – и вместе с ними получить билет на экспресс, мчащийся к богатству.

– Зачем держаться за бумагу с вялым ростом, если перед вами – стремительный взлёт? – именно это звучало между строк.

Каждая фраза тянула слушателей в сладкую западню, шептала в ухо: "вложи – и разбогатеешь".

Он даже предвосхитил возражения Айкана и Сергея Платонова:

– Они скажут, что такой рост невозможен. Но это всего лишь догадки. Смотрите на реальные цифры, а не на страхи.

Холодная уверенность и стальные формулировки делали своё дело. Уже через час после эфира акции "Аллергана" подскочили на двадцать два процента. Рынок откликнулся, как зверь на запах крови.

Достаточно было убедить ещё сорок одну часть владельцев акций – и победа достанется Акману.

Но в игре оставался другой участник, тот, кто не собирался позволять случиться этому исходу.

На следующий день у дверей той же студии, где ещё вчера звучал голос Акмана, зазвучали шаги Сергея Платонова. Коридоры CNBC пахли озоном и свежей бумагой, свет от мониторов холодно отражался на стекле.

У стойки регистрации его встретила женщина с ярко-рыжими волосами и лёгкой улыбкой:

– Шон? Прошу вас, сюда, в комнату ожидания.

Координатор программы – Николь. Лицо, мелькавшее однажды во время дела "Теранос".

– Николь… Мы уже встречались, верно? – произнёс он спокойно, и на лице женщины мелькнуло удивление.

– Вы… помните моё имя?

– Конечно. Такое не забывается.

На самом деле Сергей помнил всех – от операторов до ассистентов. Особенно тех, кто решал, кого пригласить в эфир.

Николь рассмеялась, искренне польщённая. Голос её прозвучал мягко, как шелест бумаги:

– У вас удивительная память! И манера говорить – прямая, открытая. Люди вам верят, это редкий дар.

– Возможно. Но камера всё ещё заставляет волноваться.

– Правда? А не скажешь! – улыбнулась она, поворачивая к коридору, где пахло кофе и светом ламп.

– Придётся привыкать, – ответил он. – Так что если вдруг понадоблюсь в эфире, звоните прямо мне. Не обязательно через секретаря. Хоть просто поговорить – всегда рад.

Эти слова прозвучали просто, без нажима, но в них скользнула уверенная нотка.

Никаких официальных заявок, никаких протоколов – только личные связи. Такие тонкие нити, что связывают людей за кулисами эфира, потом решают, кого покажут миллионам.

Пахло эфирным маслом из гримёрки, где-то хлопнула дверь, и кто-то шепнул в наушник: "Пять минут до выхода".

Новая сцена была готова. Свет зажёгся, как рассвет над городом, и Платонов шагнул в неё, зная – теперь очередь за ним.

Смех зазвенел лёгко, как бокал, ударившийся о край стола.

– Ха-ха, если продолжишь так говорить, стану звонить тебе каждый раз, когда кто-то отменит встречу!

– Звони хоть ночью. Пока ноги держат в Нью-Йорке и график не трещит по швам, приеду без разговоров.

– Правда?

– Совершенно серьёзно. Вот, держи личный номер…

Пока цифры перекочёвывали из руки в руку, лифт скользнул вверх, и стальные створки мягко разошлись, открывая путь.

– Приехали. Вернусь минут за пятнадцать до эфира.

В гримёрке пахло пластиком от новых микрофонов. Под светом ламп, отливающих жёлтым, уже сидел Беккет – генеральный директор "Аллергана". Обычно спокойный, с лицом, словно высеченным из камня, теперь он выглядел не лучшим образом: губы побледнели, пальцы теребили край бумаг, взгляд метался между столом и экраном.

– Что-то вид слишком тревожный.

– Тревожный, да…, – Беккет тихо усмехнулся, глядя в пол, где отражались тени прожекторов. – Теперь понятно, почему Акмана зовут мастером общественного давления. Смотрел его трансляцию и поймал себя на мысли – почти поверил каждому слову. Не знаю, сможем ли переиграть такого человека…