Резкая пауза, и в комнате прозвучала фраза:

– Вам, должно быть, известно, что Айкан предложил полную оплату наличными? – ложь, спроецированная как факт.

Реакция Акмана мгновенно застыла: в глазах мелькнуло знакомое "так и думал", он поверил – по крайней мере на секунду. Подмена вины на старого соперника удалась: внимание перескочило с утомительных таблиц на привычный для всех сюжет "Айкан-против-Акмана".

Акман попытался разжечь сомнение:

– Айкан – охотник за быстрым возвратом, он не строит долгосрочной ценности; после своего заработка он уйдет, а Аллерган окажется внизу вместе с обанкротившимся Valeant. Неужели забыли историю с TMA? – голос его стал жестче, память о прошлых рейдах вызывала у некоторых на лицах тень беспокойства.

Рассказ об операциях прошлого – кредиты под дивиденды, распродажа активов, последующее падение качества – звучал как приговор.

Но ставка была сыграна по-другому: спокойный ответ:

– То было тридцать лет назад, Айкан изменился; кроме того, решения в нашем совместном фонде принимаются 50 на 50, и ни один из нас не допустит беспощадного рейдера – прозвучал твердо, сдержанно, как удар по колоколу.

Речь сопровождалась легким ударом ладони по столу, крошечным звуком, который показал уверенность в словах. Беккетт, сидящий рядом, поддержал:

– Не соглашусь с методами прошлого, но в оценке Valeant мы склоняемся к той же точке зрения – искренность его позиции была скорее враждебностью к самой компании, чем в полном доверии.

Комната наполнилась напряжением и запахом вскомканых салфеток; присутствующие ощутили, что спор перешел из сухой экономики в человеческую арену – туда, где выигрывает не тот, кто прав на бумаге, а тот, кто умеет управлять вниманием.

Зал заседаний наполнился лёгким шумом – приглушённый шелест костюмов, тихое постукивание ручки о стол, запах свежесваренного кофе, от которого в горле появлялась горчинка. Важнее всего было одно: на чьей стороне теперь оказалась сила, способная переломить ход игры.

– Наша позиция остаётся прежней. Полная оплата наличными, – прозвучало громко и ровно, голос директора Беккетта резонировал по комнате, словно удар колокола. Холодный свет люстр бросал на стол отпечатки рук и блеск конвертов с материалами.

Акман на мгновение потерял привычную уверенность; глаза его сузились, губы сжались в тугой улыбке. Он сцепил пальцы, и в этой жесткой позе почувствовалась угроза.

– Надеялись избежать борьбы на двух фронтах… но, похоже, выбора больше нет, – произнёс он, словно ставя шахматную фигуру на доску.

Его взгляд скользнул от Беккетта к Сергею Платонову – новым, но уже заметным игроком в этой партии.

– В войне на двух театрах нужно быстро ликвидировать более слабого противника и сосредоточить ресурсы. Между Herbalife и Allergan, по моему мнению, проще действовать против Allergan. Уверены, что не пожалеете? – это была не просьба, а ультиматум, который пахнул металлом и дымом возможного конфликта.

Сергей Платонов ответил спокойно, голос был ровным, но в нём слышался стальной отблеск.

– Раз уж настаиваете, – предложил он, – пойдём на уступку: 99% наличными.

Мгновение тишины, словно пауза перед грозой. Один процент – не уступка, а приманка; это был ход, рассчитанный на реакцию соперника.

Акман рассмеялся коротко, горько.

– Понимаете, к чему это приведёт, – тихо проговорил он.

В этом смехе скользила предвкушающая ядро борьбы уверенность.

– Скоро услышите новости, – добавил он, и эти слова, выпущенные в пространство, уже несли на себе клеймо грядущей бури.

Через неделю заголовки врезались в ленты:

– Акман пытается осуществить враждебное поглощение Allergan… Обращение к акционерам с офертой.

Пространство общественного внимания превратилось в арену. Правила войны – теперь понятны: Акман собрался переманивать акционеров, предлагая деньги напрямую, а ответной задачей становилось удержать их верность любой ценой.

Сущность тендерного предложения – предельно проста и хладнокровна: убедить владельцев пакетов акций продать их. Объявленная сумма, формула обмена акциями Valeant – всё это начало открытой кампании. В итоге победителем окажется тот, кто сможет завоевать сердца и умы пайщиков – та самая сцена, в которую так хотелось вывести конфликт.

Акман сделал первый ход: следующего дня после оглашения оферты прошёл масштабный публичный показ с онлайн-трансляцией. Его выступление было отточенной картинкой – доброе лицо, уверенные фразы, он говорил о "поиске мирного решения" и упрекал совет директоров Allergan в якобы нежелании торговаться по-честному.

– Allergan отказался принять что-либо, кроме 100% наличных, руководствуясь нелепыми заявлениями о скорой утрате стоимости Valeant, – акцентировал он с бровями, поднятыми для драматического эффекта.

Так начался отборочный тур публичной войны, где вместо отчетов и таблиц решает риторика, а победа приходит к тому, кто сумеет громче и убедительнее заговорить с народом акционеров. Зал слушал, воздух стал плотнее, и каждый звук — скрежет стула, приглушённый вздох – напоминал о том, что битва только разгорается.

Зал был пропитан дорогого лака для мебели, где-то в глубине сцены тихо потрескивали лампы, и камеры уже жужжали, ловя каждое движение Акмана. Его голос звучал с холодной уверенностью, будто отточенный инструмент, играющий на нервах публики.

В искусстве манипулировать мнением толпы всегда существовало одно безотказное правило – говорить то, что слушатели жаждут услышать. А сейчас аудитория жаждала лишь одного – обещания роста акций.

Акман не подвёл. Его слова текли плавно, как блестящее машинное масло, обволакивая цифры, графики, проценты.

– За последний квартал доходы компании выросли на тридцать три процента. А за шесть лет цена акций поднялась с девяти долларов до ста сорока – рост более чем в тысячу процентов!

В зале послышался лёгкий шорох – кто-то поправил очки, кто-то тихо вздохнул. Звучало так, будто перед ними рассказывали не о фармацевтическом концерне, а о новом золотом руднике. Даже валютчики на Уолл-стрит позавидовали бы такой динамике.

Он предлагал каждому акционеру сделку, от которой, казалось, отказываться было глупо: пятьдесят восемь с половиной долларов наличными и доля в "биткоиноподобных" акциях "Валианта". Сочетание живых денег и миража стремительного роста действовало на публику, как запах жареного хлеба на голодного – одурманивающе.

Но Акман не остановился. Он заранее знал, какие возражения могут последовать, и мягко расставил защитные барьеры:

– Некоторые сомневаются, что такие темпы устойчивы… но это недопонимание. "Валиант" – не просто производитель лекарств, это платформа, создающая ценность для каждого своего подразделения."

Он произнёс это слово – "платформа" – с особым нажимом, будто говорил о чем-то возвышенном, почти мистическом. Затем плавно перешёл к сравнению с "империей Баффетта":

– Посмотрите на "Беркшир Хэтэуэй". Там дочерние компании работают как единый организм, делясь опытом, капиталом, связями. "Валиант" устроен так же – он создаёт среду, где каждая часть усиливает другую."

Сравнение с Баффеттом оказалось ходом безупречным. В сознании слушателей компания сразу засияла ореолом величия.

– И чтобы доказать уверенность в будущем "Валианта", – продолжил Акман, – двадцать процентов средств нашего фонда вложено именно туда."

Он говорил это тоном человека, рискующего личным состоянием ради идеи, будто рыцарь, ставящий жизнь на кон в бою за корону.

А затем, когда публика уже проглотила приманку, наступила вторая часть спектакля – демонизация врага.

– Но Айкан и Сергей Платонов – другие. Особенно Айкан… Ему нельзя доверять.

В голосе Акмана появилось тягучее, почти трагическое звучание. Он понизил тембр, взглянул вниз, будто заново переживал воспоминания.