Всё выглядело роскошно, но не по-современному. Это был не вкус эпохи, а её тень. Не обновлённое наследие, а музей, в котором хранится не стиль, а воспоминание о нём.

И всё это, конечно, подходило человеку, который родился почти восемь десятилетий назад. Семьдесят восемь – не возраст для усталости, но вполне для того, чтобы вкусы застыли где-то между минувшими десятилетиями. Айкан, хоть и младше Киссинджера, казался ещё старше его – по жестам, интонациям, выбору слов.

– Прошу сюда. Ваш спутник ещё не прибыл, – произнёс официант с лёгким поклоном.

Небольшой отдельный кабинет, тихий, с мягким светом лампы под абажуром. Внутри пахло кожей, перцем и чуть сладковатым парфюмом дорогих сигар. Пока Айкан не пришёл, можно было мысленно пройтись по предстоящему разговору.

Цель проста – заключить союз. На деле же – создать совместный фонд и через него получить место в совете директоров. Но всё упиралось в одно: Айкан не из тех, кто охотно делится властью. Даже союз с ним требовал от партнёра готовности играть по его правилам.

Дверь распахнулась тихо, будто сама пропустила гостя. Ровно в половину седьмого, как и было условлено, появился Айкан – невысокий, но с тяжёлым, почти ощутимым присутствием.

– Долго ждал? – спросил он с сухой вежливостью.

– Пришёл немного раньше.

– В молодости тоже любил приходить раньше времени, – отозвался тот с лёгкой усмешкой и опустился в кресло напротив.

Старомодная манера держаться сквозила во всём – от движений до взглядов. Он даже не взглянул в меню, лишь бросил короткое:

– Как обычно. Хотя…, – тут же передумал, подняв глаза. – Ешь стейк тартар?

Вопрос прозвучал не столько ради интереса, сколько как испытание. В его голосе чувствовалась уверенность человека, привыкшего проверять собеседников по мелочам.

– Подойдёт, – прозвучал ответ.

– Тогда, как всегда, – кивнул он официанту.

Когда тот удалился, Айкан вновь повернулся:

– Пробовал когда-нибудь тартар из говядины, не из тунца?

Это блюдо – как рубеж. Сырая говядина, выложенная под соусом, требует не только вкуса, но и доверия к тому, кто её подал.

– Приходилось.

– Значит, не боишься экспериментов, – заметил он, скользнув взглядом, в котором читался интерес, перемешанный с одобрением.

Такое суждение – чисто стариковское, из тех времён, когда "смелость вкуса" считалась чертой характера.

В восьмидесятые, когда Айкан блистал на Уолл-стрит, японская мода на сырую рыбу завоёвывала западных миллионеров. Тартар же был западным ответом на суши: экзотика для тех, кто привык доказывать статус не только деньгами, но и смелостью за столом.

Всё в этом человеке – от слов до выбора ресторана – пахло прошлым. Но именно из этого прошлого он и строил империю.

В те времена сама мысль о сырой рыбе казалась американцам дикой, почти кощунственной. Люди морщились, стоило только услышать слово "суши". Казалось, будто кто-то предложил им глотнуть морской воды вперемешку с песком. "Негигиенично", "опасно" – эти слова шептались за соседними столиками в модных ресторанах.

А ведь сашими тогда было настоящим приключением – блюдом для смельчаков, для тех, кто решался бросить вызов общественному вкусу. С тех пор минули годы, и теперь суши можно заказать хоть на заправке. Лосось, тунец, угорь – привычные, как чашка кофе по утру. Даже сырое мясо – тартар, карпаччо, юкхве – перестало вызывать дрожь у впечатлительных душ.

– Обычное блюдо, ничего особенного, – сказал кто-то за соседним столом, и в его голосе не было ни тени удивления.

Пробовать характер человека по еде давно перестало иметь смысл. Стоит лишь пару вечеров провести с молодежью, чтобы это понять. Айкан, однако, казался из другой эпохи.

– Ешь, – велел он, наблюдая внимательно, как я реагирую на блюдо.

Передо мной поставили тар-тар – глянцевитый, плотный, пахнущий свежей говядиной и острым соусом. Над ним струился легкий аромат лука и каперсов, смешанный с терпким запахом горчицы. Айкан прищурился, будто проверял, не передернёт ли от брезгливости.

Старомодный, упрямый человек. Но если хочешь найти с таким общий язык – приходится играть по его правилам.

Вилка чуть скрипнула о фарфор. Мясо, мелко нарезанное, напоминало густое масло. Русский вариант тартара оказался нежнее корейского юкхве: там мясо нарезают длинными полосками, дающими пружинящую жвачковую упругость, а здесь – всё тонко, мягко, будто в нём спрятано дыхание свежего утреннего тумана.

Намазал на ржаную гренку, горячую, только что вынутую из печи. Хруст корки слился с приглушённым стуком приборов по тарелкам. Говядина растаяла во рту – густая, сладковатая, с лёгкой металлической нотой крови. Горчица обожгла язык, выстрелив пряным жаром, а лук добавил свежести, как глоток воздуха после дождя.

– Неплохо, – сказал тихо, и Айкан, заметно смягчившись, тоже взялся за вилку.

Когда убрали закуску и подали основное, зашел разговор о главном.

– Ты говорил о мошенничестве, – начал Айкан, вытирая губы салфеткой. – Проверил всё, что можно. Доказательств – ноль.

На прошлой встрече, в галерее, я вскользь обронил мысль, что Акман замешан в афере. И, судя по всему, старик не поленился копнуть глубже.

– Проверил, значит, – усмехнулся.

– Разве не этого ты добивался? – прищурился Айкан.

Он был прав.

– У Акмана десяток компаний в портфеле, – продолжил он. – Два дня хватило, чтобы просмотреть все. Ты ведь нарочно дал именно этот срок, верно?

Его улыбка потемнела, в ней проступил холод стали.

– Без твоей помощи ничего бы не нашёл. На то и был расчёт, да?

Плечи чуть дрогнули – ответ был очевиден.

– Хотел убедиться, что никто больше не сможет раскопать. Видимо, не смогли.

– Не смог, – сухо отозвался Айкан. – Но, возможно, и нечего было искать?

– Нет, афера есть, – голос прозвучал твёрдо. – Valeant.

Он повторил:

– Valeant?

Компания, что стремительно росла, пожирая другие фирмы, как акула мелкую рыбу. Сейчас они шли рука об руку с Акманом, мечтая проглотить Allergan.

Снаружи – безупречная витрина успеха. Внутри – гниль, спрятанная под слоями отчётности.

Айкан нахмурился.

– Не может быть. Да, они агрессивны, но не преступники.

В его голосе слышалась уверенность человека, видевшего цифры и отчёты.

– Ошибаешься, – сказал спокойно. – Мошенничество есть. Просто настолько изощрённое, что обычными глазами не разглядеть.

Valeant занималась хищениями, но не так, как принято – не через подделку отчётов, а тоньше, незаметнее. Словно воровали не деньги, а саму суть доверия.

Они нашли способ обогащаться куда изощрённее, чем обычные жулики из финансовых хроник. Не такое громкое мошенничество, как история с Theranos, но достаточно скандальное, чтобы потрясти весь рынок.

"Как только это вскроется, Valeant и Акман окажутся на грани катастрофы."

Так оно и будет: акции рухнут, инвесторы начнут паниковать, доверие рассыплется, будто хрустящий лёд под ногами весной. Репутацию Акмана смоет волной насмешек и злорадства, фонд его попадёт под шквал запросов, отток капиталов обернётся лавиной.

Согласно нормальному ходу истории, всё это случится только в следующем году, когда один хедж-фонд решит сыграть против Valeant и вытащит наружу их тайные махинации. Но если захочется ускорить события – достаточно всего одного шага.

Проблема в том, что доказательств пока нет. Никаких цифр, бумаг, переписок – лишь уверенность и догадки. А значит, придётся действовать, искать самому, копаться в тенях, пока правда не вспыхнет, как спичка в темноте.

Айкан слушал молча, потом холодно произнёс:

– Прежде чем принимать решение, нужны доказательства.

Он требовал гарантий, желал уверенности там, где царила только интуиция. Союз без фактов казался ему игрой вслепую.

– Мы ведь торгуем информацией, – прозвучал ответ, мягкий, но колкий. – А ты хочешь получить её прежде, чем сделка состоится. Замкнутый круг, не находишь?