Платонов кивком указал на своего помощника:
– Все вопросы – к нему.
После этого он растворился в толпе, оставив после себя лёгкий запах одеколона и гул вопросов без ответов.
Представитель фонда тут же переключился на помощника, пытаясь выпросить новую встречу, но тот был холоден и краток, как банковская выписка.
К тому моменту, когда Сергей окончательно исчез из поля зрения, толпа уже гудела. Слухи набирали обороты, как снежный ком.
Те, кому не удалось попасть внутрь, решили сменить тактику. Если сам Платонов недосягаем – нужно выведать хоть крупицу информации у тех, кто там был.
По коридору прошёл лёгкий шум:
– Вы ведь присутствовали на встрече? Что обсуждали?
– Да так… фонд с необычной стратегией, – рассеянно ответил один из участников.
– Просто старый знакомый попросил прийти. Ничего особенного.
Ответы были нарочито беспечными, но именно в них слышалось нечто странное.
Не простое равнодушие, а холодное утаивание.
"Пришёл по просьбе знакомого?" – эхом прокатилась мысль среди наблюдателей.
Значит, приглашение в ту комнату не было случайным. И за вежливой тишиной скрывалось нечто, что никто не спешил озвучить.
То, что происходило в кулуарах конференции, пахло куда большим, чем просто финансовыми переговорами. Слухи о закрытой встрече Сергея Платонова уже расползлись по залу, как дым по ветру. Люди в дорогих костюмах и с золотыми часами на запястьях шептались у кофейных столиков, будто на торгах знанием, которое стоит целого состояния. Кто-то из верхов явно проявил интерес – и это делало всё происходящее ещё более притягательным.
Выудить хоть крупицу информации оказалось непросто. Институциональные инвесторы, семейные фонды, владельцы миллиардных активов и даже представители хедж-фондов – все пытались узнать, что именно обсуждали за закрытыми дверями.
Но представитель пенсионного фонда Сан-Диего решил действовать по-другому. Сдержанная улыбка, лёгкий кивок, и он уже обращается к знакомому чиновнику из инвестиционного агентства Абу-Даби:
– Слишком долго сидим. Что скажешь насчёт партии в ракетбол?
В спортивном зале воздух был плотный, пах потом и натянутыми струнами энергии. Мяч со свистом ударялся о стены, отдаваясь гулом в груди. После трёх напряжённых раундов они ушли в спа – туда, где можно было говорить без опаски, что кто-то подслушает.
Сначала разговор тек спокойно, под шорох воды и запах эвкалипта. Потом гость из Сан-Диего осторожно спросил:
– Кажется, мысли где-то далеко. Что-то тревожит?
Тот замялся, провёл рукой по полотенцу и тихо произнёс:
– Да так… услышал кое-что странное.
Дальше слова посыпались, будто камни с обрыва:
– Этот Платонов… заявил, что способен предсказывать "чёрных лебедей". И предупредил о скорой, катастрофической пандемии.
– Пандемии? – в голосе собеседника прозвучало недоверие.
– Угу. Сказал, что болезнь парализует общество и экономику. Настолько серьёзная, что целые города окажутся на карантине.
Звучало как фантастика, почти как сценарий дешёвого фильма. И всё же в этих словах было что-то тревожащее. Ведь разговоры о глобальной эпидемии велись не первый год: SARS, MERS – всё это уже проходило. Тогда человечеству повезло. Но теперь…
– И после этого вы решили вложиться? Только из-за этих пророчеств?
Абу-дабийский чиновник рассмеялся, тихо, безрадостно.
– Для нас это не ради прибыли. Это вопрос защиты активов.
Так поступают фонды, привыкшие играть в долгую: иногда лучше потратить немного, чем потерять всё.
И всё же сомнение не отпускало. Если Платонов действительно предсказал падение "Генезиса" и крах "Теранос", стоит ли рисковать и проигнорировать его слова? Тем более, если за ним уже пошли крупнейшие фонды мира.
Молчание повисло на пару секунд, и вдруг чиновник из Абу-Даби улыбнулся с оттенком неловкости:
– Кстати… он утверждает, что первые признаки появятся через месяц, максимум два.
– Через месяц-другой? – отозвался американец, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Может, речь об Эболе?
Эта болезнь уже свирепствовала в Западной Африке, унеся десятки тысяч жизней. Но рынки, как ни странно, сохраняли спокойствие: немного просели авиаперевозчики, чуть снизились цены на нефть – и всё.
– Нет, – покачал головой собеседник. – Пока никаких признаков. Но, по его словам, паника накроет всех в ближайшие пару месяцев.
Он хмыкнул, а потом с лёгким смешком добавил:
– И знаешь, что ещё? Сказал, что защитные костюмы – эти химические скафандры – разлетятся, как горячие пирожки.
В воображении всплыла картина: улицы, заполненные людьми в белых костюмах, оседающая тишина, сирены скорой помощи. От одной мысли по коже побежали мурашки.
Представитель из Сан-Диего всё же не удержался от усмешки:
– Ну что ж, если это и правда сбудется, Голливуд потеряет отличного сценариста.
Но где-то в глубине души шевельнулась тревога, едва ощутимая, как гул приближающейся бури.
Главной целью участия в саммите было не просто появиться на страницах деловых журналов, а выудить настоящих акул – институциональных инвесторов, тех, кто способен не просто вложиться, а задать тон целому рынку. Ради этого и стоило тащиться в этот стеклянный муравейник, где воздух пах дорогими духами, кофе и напряжением.
Сергей Платонов рассчитал всё заранее: каждая встреча, каждое рукопожатие, каждая улыбка. Ему нужны были якоря. В финансовом мире без них нельзя – любой проект без серьёзного инвестора напоминает хлипкое судёнышко, болтающееся на волнах. Стоит закрепить его тяжёлым якорем – и к борту сразу начнут цепляться другие.
Для частных капиталов роль якоря обычно играл старик Киссинджер – живое воплощение надёжности, человек, на которого равнялись даже молодые миллиардеры. Для крупных фондов таким якорем должны были стать суверенные инвестиционные гиганты – те, что привыкли к движениям в миллиарды долларов.
Но рядом с Платоновым сидел хмурый аналитик из Goldman, явно недовольный:
– Даже с якорем… если говорить о "чёрном лебеде" и пандемии, не уверен, что кто-то решится вложиться.
Его тон был сух, почти раздражён. Сквозь хмурый взгляд легко читалось недоверие – мол, бред, мистер Платонов, абсолютный бред.
Сергей понимал это. И действительно, как поверить в бедствие, которое случится только через пять или шесть лет? Грядущий шторм ещё даже не был виден на горизонте, а в его голове уже звучали эхом слова: COVID. Будущее, которое всё изменит.
Даже самому, пережившему те времена, трудно было поверить, что это не просто теория. Но что поделать, если это действительно должно произойти? Такова природа "чёрного лебедя" – события, которое кажется невозможным, пока не обрушивается на всех.
– Зачем вообще упоминать это? – аналитик не выдержал, сдвинул брови. – Зачем пугать их пандемией?
В его глазах мелькнула обида, словно Платонов испортил всё нарочно. Но тот лишь молча слушал.
Он знал то, чего не понимали другие: стратегия должна вызывать раздражение. Без этого не обойтись. В ближайшие десять лет фонд будет терпеть убытки – колоссальные, на десятки миллиардов.
Ни один инвестор не станет спокойно смотреть, как его деньги тают, если не видит замысла. А чтобы не прослыть некомпетентным авантюристом, нужен был один точный выстрел – событие, которое перевернёт всё.
COVID должен был стать катастрофой, но и возможностью – редкой, как солнечное затмение. Если прогноз оправдается, успех будет сравним с тем, как кто-то нажился на кризисе 2008 года.
После одного яркого удара фонд можно будет заливать деньгами без конца – ведь инвесторы всегда ищут "следующий COVID".
Аналитик смягчился, посмотрел на Сергея с сомнением:
– Не сомневаюсь в тебе, но глобальная пандемия? Это же безумие…
– И не нужно верить, – ответ прозвучал спокойно. – В "чёрных лебедей" не верят, пока они не прилетят.
