Он сделал паузу, давая аналогии впитаться в воздух.

— «Перо», коммандер, оказалось превосходной канализационной системой. Для мнений. Вся глупость, вся мелочная злоба, которые раньше бродили по городу, как призраки, теперь… текут здесь. — Он едва заметно кивнул в сторону окна. — Это бесценный инструмент для наблюдения. И, при необходимости, для управления. Не следует его демонтировать. Ни в коем случае.

Ваймс молчал, чувствуя себя винтиком в часовом механизме, который только что осознал, что он — часть не часов, а какой-то очень сложной бомбы. Он не победил. Он помог Витинари не уничтожить угрозу, а отладить и поставить её на службу городу. То есть, себе.

— Это всё, коммандер, — мягко сказал Патриций.

Ваймс кивнул и вышел. Он не выиграл. Он даже не сыграл вничью. Он выполнил свою функцию. И от этого было гаже, чем от запаха реки Анк в жаркий полдень.

Вечером Ваймс делал обход. Старая привычка. Нужно было чувствовать город ногами. Туман, густой и жирный, как непроданный суп, стелился по брусчатке. Но что-то изменилось. Напряжение спало. Паранойя ушла, сменившись всеобщим, усталым цинизмом.

Он остановился у «Шепчущей доски». На ней горел свежий, разгромный отзыв:

«Таверна „Свежевыжатый Гном“. Пиво на вкус как дохлая крыса. В сосиске — опилки. 1 крыса».

Две недели назад это был бы смертный приговор. Но сейчас…

Ваймс заметил в толпе сержанта Колона и капрала Ноббса.

— Опилки! Фред, ты слышал? Это же клевета! — пищал Ноббс. — Я там вчера ел! Там были не опилки! Ну… что-то хрустело, но точно не опилки!

Сержант Колон мудро поправил шлем.

— Шайк, не суетись. Может, и опилки. А может, и нет. Но теперь это что значит? Это ж теперь надо самому идти и проверять. Правильно? Слишком много „может“ получается. Проще пойти, съесть и составить собственное мнение. Если, конечно, доживёшь.

Кто-то рядом хмыкнул. И тут же под разгромным отзывом появился новый:

«Зато дёшево. И никто не умер (пока). 4 крысы за честность в отношении опилок».

Оружие массового поражения превратилось в базарную перебранку. В шум. Город выработал иммунитет, основанный не на добродетели, а на веками выдержанном цинизме.

Ваймс смотрел на это, и тугой узел в груди понемногу начал ослабевать.

Это было чувство ветеринара, когда его пациент — старый, злобный, больной пёс — выживает. Пёс не стал добрее. Он просто выжил, и теперь снова может кусать блох и гадить на ковёр.

Город выжил. Он не отверг «прогресс». Он его сожрал, переварил и сделал частью своего безумного метаболизма. Это была уродливая, нелогичная, но всё же победа.

Их победа.

Утро после бури — всегда ложь. Самая искусная, самая убедительная ложь, на которую способен Анк-Морпорк. Воздух, промытый до скрипа, пахнет озоном¹, мокрым камнем и чистотой, содранной с черепичных крыш. Кажется, будто город принял ванну, смыл с себя грехи и готов начать с нового, девственно чистого листа. Но Сэмюэль Ваймс знал правду. Анк-Морпорк никогда не начинал с нового листа. Он просто переворачивал старый, на котором уже давно и жирно проступили чернила с обратной стороны.

Гора бумаг на его столе была тому лучшим, самым неопровержимым доказательством.

Он сидел, сгорбившись, в своём старом скрипучем кресле, и мир сузился до границ одного документа. Отчёт о краже трёх кур у некой миссис Г. Торт, улица Вяленой Рыбы. Корявый, детский почерк констебля Посети. Запах дешёвых чернил, смешанный с лёгкой сыростью пергамента и табачным дымом, въевшимся в стены. Это был запах Порядка. Не той великой, слепой Справедливости, о которой пишут в книгах. Нет. Это был запах мелкого, въедливого, ежедневного Порядка, который заставлял мир крутиться, даже если тот отчаянно хотел остановиться. Скрипучий, несмазанный механизм, который Ваймс подкручивал каждый божий день. И впервые за много недель он чувствовал нечто, опасно напоминающее умиротворение.

Поэтому он не сразу поднял голову.

Сначала изменился воздух. Тишина в его кабинете стала другой. Не той привычной, почтительной тишиной, которую стражники создавали одним своим присутствием. Нет. Эта тишина была дорогой. Сшитой на заказ в лучших мастерских города. Гладкой. Бесшумной.

В дверном проёме стоял молодой человек. Его мантия была настолько чёрной, что казалось, она не отражает, а всасывает тусклый утренний свет. Она поглощала звук. Она поглощала саму реальность. На лице его застыла вежливая, выверенная до миллиметра улыбка, а в руках он держал стопку пергаментов. Они были такими идеальными, такими белоснежными, что резали глаз. Юрист. Ваймс почувствовал знакомый спазм в желудке. Хуже. Юрист из Гильдии Юристов.

— Коммандер Ваймс? — Голос был как полированный мрамор. Гладкий, холодный, без единой трещинки. — Меня зовут мистер Почерк. Гильдия уполномочила меня довести до вашего сведения новые регуляции. Касательно свидетельских показаний.

Он не пошёл — он прошелестел к столу. Движения его были беззвучны. С лёгким, едва слышным шорохом, словно падающий лист, он опустил свою идеальную стопку прямо на отчёт о похищенных курах. Ваймс смотрел на эти белоснежные листы, как на клубок ядовитых змей.

— Регуляции, — медленно, по слогам, повторил он. Это был не вопрос. Это была констатация неизбежного.

— Именно, — кивнул мистер Почерк. Его улыбка стала шире, довольнее. Он ценил понятливость. — В свете недавних… социальных инноваций, Гильдия приняла взвешенное решение об интеграции системы «Перо» в юридическую практику. Для повышения, так сказать, прозрачности и объективности процесса.

Он выдержал паузу. Театральную. Убийственную.

— Отныне показания любого свидетеля, данные под присягой в суде или в ходе следственных действий, должны в обязательном порядке сопровождаться выпиской из «Всеобщего Свитка» с указанием его текущего репутационного рейтинга.

Ваймс молчал. Он чувствовал, как где-то глубоко внутри, там, где живёт его старый, уличный коп, зарождается знакомое, ледяное пламя. То самое, что он ощущал, глядя на сломанную фигурку Алистера Мампа в Часовой Башне. Но тогда оно было смешано с чем-то похожим на жалость. На горькое понимание. Сейчас это была чистая, дистиллированная ярость.

— Вы хотите сказать… — Голос его подвёл. Прозвучал глухо, хрипло, как будто он не говорил, а ворочал камни.

— Я хочу сказать, — с явным удовольствием пояснил юрист, наслаждаясь каждым словом, — что любой отзыв с рейтингом ниже трёх «крыс», оставленный на свидетеля в течение последних тридцати дней, может служить достаточным основанием для ходатайства об отводе оного. Как лица, чья объективность, моральный облик и, не побоюсь этого слова, человеческие качества вызывают обоснованные сомнения.

Он чуть наклонился вперёд, его глаза блестели.

— Это значительно упростит судопроизводство, коммандер. Подумайте. Больше никаких долгих, утомительных разбирательств о характере свидетеля. Больше никаких перекрёстных допросов о его прошлом. Всё наглядно. Цифры. Чистая, беспристрастная математика.

Рука Ваймса сама накрыла тяжёлое бронзовое пресс-папье. Оно было отлито в виде сжатого кулака, и сейчас казалось продолжением его собственной руки. Он смотрел на безупречное, улыбающееся лицо мистера Почерка. Он представил траекторию. Представил звук. Глухой, влажный хруст. Потом представил гору бумаг, которую пришлось бы заполнять после этого. Десятки отчётов. Объяснительные. Протоколы.

Рука разжалась.

Он молча кивнул и взял верхний лист. Пергамент был гладким и холодным на ощупь. Как кожа покойника. «Перо» не умерло. Оно не исчезло. Оно сделало то, что делает любая зараза в Анк-Морпорке: оно мутировало, приспособилось и стало респектабельным. Из оружия уличного хаоса оно превратилось в отточенный инструмент бюрократии. Ваймс не был уверен, что из этого хуже.

— Благодарю за информацию, мистер Почерк, — сказал он. Голос его был ровным. Пустым. — Не смею задерживать.