Идет, бывало, Никитич по улице, с каждым мало-мальски знакомым человеком раскланяется, поинтересуется и здоровьем, и настроением, и как идут дела в бригаде — да мало ли о чем можно минуту-другую потолковать с человеком, если тот особенно никуда не спешит и если знает, что спрашивают у тебя о том о сем не ради праздного любопытства, а искренне желая тебе добра…
Но бывало и так: встречает Никитич на своем пути веселую компанию молодежи, внимательно оглядывает каждую девушку и каждого парня и вдруг приказывает:
— Степан, подойди-ка на секунду, дело есть.
Парень послушно подходит, спрашивает:
— Что случилось, Никитич?
— Отойдем малость, — говорит Никитич. — Ты, сдается мне, в очистном забое на «Нежданной» работаешь? Шахтер?
— Шахтер. На «Нежданной».
— Правильно, значит. С отцом твоим мы там коногонами начинали. Как он сейчас? На заслуженном отдыхе?
— Пенсионер. Через пару месяцев в Крым едет, в санаторий. Шахтком бесплатно путевку дал. Привет ему передать, Никитич?
— Привет я ему и сам передам. А ты вот скажи мне, Степан, почему шахтерскую честь-марку не блюдешь, почему в таком непотребном виде на людях появляешься?
Прическа Степана похожа на кучу грязных водорослей, концы пестрой рубашки завязаны узлом на голом животе, расклешенные внизу длинные штаны пообтрепались, высокие каблуки нечищеных туфель сбиты набок. Никитич смотрит на Степана с таким великим презрением, что тот невольно съеживается, но все же для храбрости напускает на себя нагловатый вид и говорит:
— Мода же теперь такая, Никитич. Вам, конечно, все это не подошло бы, а нам…
— Мода светить голым пузом? — перебивает его старик. — Мода на шпану быть похожим, так? Бандюга из тюрьмы выходит — и то не такой страшный, как ты… Погляди на своих дружков — люди, как люди. А ты за дурачка у них числишься, да? Чтоб было им над чем посмеяться?
Рядом останавливаются любопытные прохожие, прислушиваются, с ног до головы оглядывают злосчастного Степана, кто-то бросает реплику:
— Действительно, шахтер…
И тогда Никитич внезапно говорит:
— Что — шахтер? По-твоему, подурачиться парню нельзя? Ты, мил человек, поработай, как этот парень, тогда говори. Понял? Он со своей бригадой по тысяче тонн угля в сутки на-гора́ выдает — это что, не шахтер? — И Степану. — Иди. И чтоб я подобного маскараду больше не видал…
С парнями — куда ни шло, они все перетерпят, а с девицами Никитичу приходилось потруднее. Тут деликатность нужна, тонкость. Встречает Никитич девушку — дочку шахтера, друга своего давнего или просто знакомого. С пеленок он еще знал ее, эту Катюшу, не раз на ее день рождения с отцом Катюши «по черепушечке» пропускали, не раз Никитич ей кулечки с конфетами приносил. Идет Катюша под ручку с шикарным кавалером — красавец парень, ничего не скажешь, такой любой Катюше одним своим видом голову вскружит. «Молодец, Катюша, — думает Никитич, — цену себе знает, не какого-то уродца приручила, а настоящего, видного… Стоп, стоп, стоп — это же Митька Гаранин, тот, что уже дважды под судом был: один раз за воровство, другой — за драку с поножовщиной. Оба раза сумел выкрутиться, подлец, заставил других вину на себя взять. От него же, рассказывали Никитичу люди, Дашка Любимцева мальчонку прижила — так и воспитывает его одна, Митька наотрез от отцовства отказался… Да, «приручила» Катюша кавалера, ему бы за решеткой сидеть положено, а не под ручку честную девушку водить!»
— Катюша, подойди-ка на секунду, словом обмолвиться надо.
Митька, зная нрав Никитича и чуя неладное, говорит:
— Утречком с Катюшей побеседуете, уважаемый папаша, а в данный момент мы на танцы спешим. Извиняйте.
Но Катюша все же подходит.
— А ты, танцор, — советует Никитич Митьке, — прогуляйся пока, свежим воздухом подыши…
— Беда какая-нибудь, Никитич? — участливо спрашивает девушка. — Какой-то вы озабоченный, угрюмый…
— Беда, Катюшка… Ты Гаранина давно знаешь?
— Давно, Никитич. Месяца два уже, как знакомы.
— Порядочно. Небось, досконально человека изучила, а? И в душу ему успела заглянуть, так, Катюшка?
— Успела, — улыбается девушка. — Добрый он, порядочный… И любит меня…
— Дашку Любимцеву он тоже любил, — будто случайно роняет Никитич. — Не пойму, правда, чего сынишку своего на произвол судьбы бросил. Не по душе он ему чем-то пришелся, что ли?
— Какого сынишку? — встревоженно спрашивает Катюшка. — Он и женатым еще не был.
— А детишки, дочка, не только у женатых рождаются. Не маленькая ты уже, знать бы тебе об этом надо… Как он тюрьмы за поножовщину избежал, не спрашивала у него? Дружков-то его засадили, а Митьке посчастливилось. Удачливый, видно, человек…
— Все это правда, Никитич? Вы откуда все знаете?
— Положено мне все знать, дочка. Потому как я есть отец не токмо Клашки, но и твой, и многих других детей. Душой отец, понимаешь. И не могу я не оберечь вас от беды — такая должность у меня, Катюшка.
Что ж, поплачет девушка, может, и подосадует на старика за то, что тот нежданно-негаданно мечты и надежды ее разрушит, а все же шикарного своего кавалера заставит во всем признаться и даст ему от ворот поворот. А потом не раз и не два добрым словом вспомнит Никитича и уже назовет его своим духовным отцом…
Странное дело, но молодые шахтеры, которым Никитич прочищал, как он выражался, мозги, долго не носили в себе обиды на въедливого старика. И случалось так, что, если кто-то из посторонних задумывал причинить Никитичу зло, заступников долго ждать не приходилось.
Как-то шел Никитич по вечернему парку, потом присел на скамеечку покурить, а тут — тот же самый Митька Гаранин с дружками, все на изрядном взводе, море им по колена, до звезд — рукой подать. Увидав Никитича, Митька что-то шепнул дружкам, и вот уже рядом со стариком — двое по одну сторону, двое по другую — уселась веселая компания, тоже вроде отдохнуть. Закурили. Митька предлагает Никитичу дорогую папиросу:
— Закурим, уважаемый папаша?
— Закурим, — отвечает Никитич, вытаскивая из кармана простенькие сигареты. — Только я, уважаемый сынок, чужих не курю. На чужой счет жить вообще не привык.
— Ха! Гонористый ты, оказывается, старикашка. Песок из тебя, небось, давно высыпался, а гонор задержался. Может, помочь вытрясти его из тебя, чтоб ходить по земле легче было?
Компания загоготала — молодец, дескать, Митька Гаранин, умеет сострить. Никитич усмехнулся:
— Смотрю я на тебя, Митька, и думаю: внешне ты — парень как парень, даже, можно сказать, красивый молодой человек, а внутри у тебя гниль, того и гляди опарыши, черви то есть, скоро заведутся. Отчего это так, Митька? Отчего ты весь такой внутри гнилой?
Митька вытащил из кармана складной нож, раскрыл его, положил ногу на ногу и острым лезвием начал счищать с подошвы ботинка грязь. Сам же поглядывал на Никитича, нагло и угрожающе улыбаясь:
— А ты храбрый, папаша. У-ух, какой храбрый! Даже коленки, смотрю, у тебя не дрожат. Плохо, видно, Митьку Гаранина знаешь?
— Как не знать? Я всех бандюг в городе по пальцам пересчитать могу. Слушай, Митька, а чего ж ты такой трус? Сидите вот рядом со мной вчетвером, лбы у всех у вас буйволячьи, а ты еще и ножичком играешь для устрашения. Душа, что ли, заячья твоя в пятки ушла?
Дружки придвинулись к Никитичу поплотнее. Кто-то острым локтем больно толкнул в бок, кто-то придавил плечо. Митька зашипел:
— А полегче можно? Ты, старый хрен, что Катьке на меня накапал? Ты чего рыло свое в чужие дела суешь? Жить надоело?
По аллее мимо скамейки быстро прошел парень. Мельком только взглянул на окруженного Митькой и его дружками Никитича, понял, наверное, что Митька сводит со стариком какие-то счеты, и поспешил дальше — Гаранина знали многие, связываться с ним хотелось далеко не каждому. Никитич проводил парня долгим взглядом, горько усмехнулся и подумал: «А ведь это шахтер пошел… Насолил я ему, наверное, когда-нибудь, вот и не захотел он меня узнать. А может, испугался — одному-то против четырех таких лбов куда идти?..» Вслух же сказал:
