– Ты ведь знаток лабиринтов Амона-Ра, – заявил Наджа с определенностью, не допускающей возражений.

Еще раз Таите удалось заглянуть в темные глубины стремлений этого человека. Не только корона и вечная жизнь! Ему нужно еще и знать будущее, подивился маг, но только скромно кивнул.

– Всю свою жизнь я изучал мистерии, господин мой, и, быть может, достиг кое-чего на этом пути.

– Всю свою очень долгую жизнь, – подчеркнул Наджа. – И достиг ты весьма многого.

Таита молча склонил голову. «И с чего я решил, будто ему захочется убить меня? – думал он. – Да этот человек за меня собственную жизнь отдаст, потому как верит, будто у меня в руках ключ к его бессмертию».

– Таита, любимец царей и богов, я хочу, чтобы ты построил для меня лабиринты Амона-Ра.

– Мой господин, я никогда не строил лабиринты для того, кто не восседал на троне фараонов – или не был бы предназначен для этого в будущем.

– Очень может быть, что именно такой человек просит тебя сейчас об этом, – сказал вельможа Наджа многозначительно.

«Великий Гор предает его мне, – подумал Таита. – Теперь он в моих руках!»

– Я склоняюсь перед желанием регента фараона.

– Ты построишь лабиринты сегодня же? Мне в высшей степени не терпится узнать желания богов. – На красивом лице Наджи проступили возбуждение и алчность.

– В лабиринты так просто не войти, – уклонился маг. – Они чреваты серьезной опасностью не только для меня, но и для того, кто попросил божественного откровения. Чтобы подготовить путешествие в будущее, мне необходимо время.

– Сколько это займет? – Разочарование вельможи было очевидным.

Таита положил на лоб ладонь, изображая глубокую задумчивость. «Пусть пока понюхает наживку, – думал он. – Тем вернее заглотит крючок».

Наконец евнух поднял взгляд:

– Это случится в первый день праздника быка Аписа.

На следующее утро, когда фараон Сети вышел из большого шатра, никто не узнал бы в нем вонючего и пыльного оборванца, прибывшего накануне в оазис Босс.

С царственным гневом, повергшим в ужас свиту, пресек он попытки цирюльников подстричь его. Вместо этого темные кудри вымыли и расчесали, так что они блестели в ранних лучах зари. На волосах лежал урей, золотой венец с изображением Нехбет, богини в облике коршуна, и Наджи, кобры. На лбу эти фигуры переплетались, глаза их были сделаны из красного и синего стекла. На подбородке красовалась фальшивая борода – символ царского сана. Искусные мастера накрасили лицо фараона, подчеркнув его красоту, и собравшаяся перед шатром толпа в восхищении и благоговении опустилась на землю. На пальцы мальчику положили накладные ногти из чеканного золота, золотыми были и сандалии. На груди висело одно из величайших сокровищ египетской короны: медальон Тамоса со сделанным из драгоценных камней изображением Гора-Сокола. Нефер шествовал необычно чинным для юноши шагом, держа над сердцем скрещенные плеть и посох. Вид у него был очень торжественный, пока боковым зрением он не приметил в первых рядах Таиту; повернувшись к старику, мальчик закатил глаза и скорчил проказливую мину.

В шаге позади, окутанный облаком благовоний, ступал вельможа Наджа в красоте своих самоцветов и в величии власти. На бедре у него висел голубой меч, в правой руке была зажата соколиная печать.

Далее шли царевны, неся на головах золотые перья богини Исиды, а пальцы на их руках и ногах были унизаны золотыми кольцами. Девочек не отягощали, как вчера, длинные жесткие юбки; на них были платья от шеи до лодыжек, но из ткани такой тонкой и воздушной, что лучи утреннего солнца проходили сквозь них, как через полосу речного тумана. У Мерикары фигурка была худой, с мальчишеской грудью. Стан Хезерет уже приобрел чувственную полноту, груди ее распирали полупрозрачную ткань, а внизу живота угнездился темный треугольник созревшей женственности.

Фараон взошел на церемониальную повозку и занял место на высоком троне. Наджа расположился по левую руку от него, а царевны сели в ногах.

Впереди шествовали общества жрецов от каждого из пятидесяти фиванских храмов. Они играли на лирах, били в барабаны, потрясали систрами, дули в рога, распевали и читали молитвы, обращенные к богам.

Сразу за ними шли телохранители Асмора, а далее тянулся отряд колесниц Хилтона, все они были отполированы и украшены флажками и цветами. Лошадей начистили так, что их шкуры блестели, как драгоценный металл, в гривы им заплели ленты. Царскую повозку влекли безукоризненно белые быки, массивные хребты которых украсили букетами из лилий и водяных гиацинтов. Копыта и длинные рога животных были покрыты листовым золотом.

Правили упряжкой обнаженные рабы-нубийцы. С голов и туловищ негров были удалены все волоски до единого, что подчеркивало размер их гениталий. С головы до пят они были густо умащены, так что тела их блестели на солнце, черные, как глаз Сета, составляя резкий контраст с белизной бычьих шкур. Нубийцы подгоняли упряжку, и быки ступали, вздымая пыль. Замыкала процессию тысяча воинов стражи Фат, распевающих хвалебный гимн. Население Фив распахнуло навстречу процессии главные ворота. Люди стояли на стенах и на целую милю заполнили обочины дороги, размахивая пальмовыми ветвями, пучками соломы и цветами.

Стены, башни и здания Фив были построены из обожженного на солнце глинобитного кирпича – каменные глыбы шли исключительно на возведение гробниц и храмов. Дождя, способного разрушить такие постройки, в долине Нила почти не бывает. Теперь все они были заново побелены и украшены небесно-голубыми знаменами дома Тамоса. Миновав ворота, процессия вкупе с танцующими, поющими и плачущими от радости подданными заполонила узкие улочки настолько, что царский экипаж полз как черепаха. У каждого храма он останавливался, фараон величаво сходил на землю и приносил жертву богу, обитающему внутри.

День уже клонился к вечеру, когда процессия достигла пристани. Оттуда царской барке предстояло переправить фараона и его приближенных на западный берег, к дворцу Мемнона. Едва царская свита оказалась на борту, две сотни гребцов на тесно составленных скамьях налегли на весла. Повинуясь задаваемому барабаном ритму, весла поднимались и опускались, мокрые и сверкающие, как крылья гигантской цапли.

В последних лучах солнца барка, в окружении гребных и парусных судов и лодок, пересекла реку. Но даже когда она причалила к берегу, обязанности царя на этот день не были закончены. Другая повозка повезла мальчика через толпу к погребальному храму его отца, фараона Тамоса.

Уже стемнело, когда шествие втянулось на подъездную дорогу, освещаемую кострами по обе стороны. Народ весь день подкреплялся вином и пивом, выделенным царской казной, поэтому стоял оглушающий рев, когда фараон спешился у храма Тамоса и стал подниматься по лестнице. Ряды гранитных изваяний изображали его отца и покровителя оного, бога Гора, во всех ста его священных обличьях: мальчика Гарпократа с косичкой на боку и пальцем во рту, сосущего грудь Исиды или сидящего на бутоне лотоса; в образе человека с головой сокола или крылатого солнечного диска. Благодаря этим изображениям фигуры царя и бога сливались воедино.

Вельможа Наджа и жрецы ввели юного фараона через высокие ворота в Зал скорби – священное место, где на бальзамировочной плите из черного диорита возлежала мумия Тамоса. В отдельной усыпальнице в боковой стене, под охраной темной статуи Анубиса, бога кладбищ, стояли сосуды-канопы из покрытого перламутром алебастра, в которых хранились сердце, легкие и внутренности царя.

Во второй усыпальнице, в противоположной стене, стоял готовый принять царственное тело покрытый золотом саркофаг. Золотой портрет фараона на крышке гроба был так точен, что сердце у Нефера дрогнуло от боли, а на глаза навернулись слезы. Он загнал их обратно и последовал за жрецами к центру зала, где лежал труп отца.

Вельможа Наджа занял место напротив него, с дальней стороны диоритовой плиты, а верховный жрец расположился у головы покойного царя. Когда к церемонии отверзания уст все было готово, два жреца сняли укрывающий тело льняной покров, и Нефер, глянув на отца, невольно содрогнулся.