В гнетущей тишину, нависшей над селением Лас-Майяс, на которое смотрело с вышины поблекшее от пожарищ тускло-желтое солнце, чувствовалось приближение неминуемой беды.

Часовой Деограсиас исполнял устав с рвением африканца, поклоняющегося своему божку. Когда он стоял на часах по стойке «смирно», то не только внешне, но, казалось, и внутренне походил на нерушимый базальтовый столб, на котором зиждется наша земля. И как ни странно, этот ревностный служака ужасно любил наряжаться. Ему нравилось лихо напялить себе на голову высокое военное кепи, которое едва держалось на его жестких всклокоченных курчавых волосах. Это был трофей, который Деограсиас снял с убитого им солдата правительственных войск.

Но так или иначе, Деограсиас был замечательным часовым. Вот и сейчас, стоило ему увидеть, как из-за поворота дороги показалась голова хорошо знакомого мула, он закричал, как положено по уставу:

— Стой!

Мул невозмутимо продолжал взбираться по откосу холма, на вершине которого расположился лагерем отряд Педро Мигеля Мстителя. За первым мулом показалась голова второго, тоже не менее знакомого нашему ревностному стражу, который вдруг, вскинув ружье, снова крикнул:

— Стой! Кто идет?

— Да это я, Краснуха, — ответила, показываясь из-за угла, маркитантка, ведя в поводу третьего мула.

Ревностный служака наставительно заметил:

— До каких пор я буду объяснять вам, как следует исполнять устав? Как только услышишь окрик «стой», остановись точно вкопанный. А на вопрос: «Кто идет?» — отвечай: «Родина!» И жди, покуда тебя не спросят, кто ты и откуда, а тогда отвечай свое имя и прозвание, а наперед всего наш пароль: «Бог и федерация!»

Этот девиз, употребляемый федералистами в прокламациях и манифестах, был весьма ловким изобретением, ибо он помогал сплачивать всех приверженцев дела федерации. В данном случае он говорил о том почтении, с каким относился к этому делу Деограсиас, выразитель мнения большинства федералистов, в душе которых политика тесно переплеталась с религией, примитивной и фанатически-языческой. Но Краснуха, в отличие от Деограсиаса, относилась к уставу с великим безразличием. Вот почему в ответ на строгий выговор часового она, ударяя мула палкой, проговорила:

— Да брось ты дурить, Дрограсиас! Пустил бы мне пулю в спину, коли уж ты такой ревностный служака И тогда посмотрела бы я, что бы ты ел завтра?

— Вы пользуетесь тем, что начальник вам потрафляет, — недовольно пробурчал солдат. — Прямо не пойму, чего это он с вами цацкается.

— А ты пойди и спроси у него, вот и перестанешь сумлеваться. И не приставай больше ко мне, некогда мне болтать, я везу провизию.

Отряды федералистов, как правило, добывали себе провизию с помощью маркитанток. В селениях, не подвергшихся грабежу, они обычно обменивали лошадиные и воловьи шкуры, а также мешки с какао на еду и одежду, и все это при явном попустительстве местных властей, которые смотрели на это сквозь пальцы отчасти потому, что их коснулось всеобщее разложение, но, в основном, из-за того, что подобные сделки приносили немалый доход торговцам.

Педро Мигель своему отряду под страхом смерти запретил пополнять продовольствие с помощью грабежа и поборов. Он прибегал к контрибуциям, которые накладывал на богатых торговцев, принадлежащих к вражескому лагерю, или к займам, когда дело касалось его единомышленников, которым он обещал возвратить долг, как только федералисты придут к власти.

С заданием добыть провизию и была послана Краснуха в ближайшее селение. Старые припасы давно кончились, и теперь она гнала перед собой трех нагруженных мулов. Однако на сей раз ее появление в лагере не было встречено, как обычно, радостными криками. Молча и хмуро сняла маркитантка поклажу с мулов, и шестьдесят партизан, вставших лагерем в План-де-Мансано, так же молча и угрюмо следили за ней.

Местечко называлось План-де-Мансано, по имени островитянина Мануэля Мансано, хозяина постоялого двора, где некогда происходил памятный разговор Сесилио-младшего с дядей. Теперь здесь валялись лишь обгорелые головешки — следы, оставленные другими отрядами федералистов, которые особенно жестоко расправлялись с выходцами с Канарских островов, грабя и убивая их. Может, причиной тому послужили начальные строки военного декрета, в которых призывалось умерщвлять всех иноземцев.

Под уцелевшей крышей постоялого двора торчал кусок галереи, некогда опоясывавшей весь дом. Здесь и повесили свои гамаки Педро Мигель и Хуан Коромото — единственный оставшийся в живых пеон из Ла-Фундасьон; четыре года назад вместе с другими пеонами пошел он следом за Педро Мигелем на войну. Сюда, к уцелевшему клочку галереи, и направилась Краснуха, чтобы отчитаться перед начальником за доверенное ей дело.

Педро Мигель не придавал значения формальному исполнению воинского устава. Один лишь Деограсиас составлял в отряде приятное исключение. Педро Мигель не раз с гордостью повторял, что он будет единственный федералист, который окончит эту войну без всяких чинов и званий; несомненно, такое решение было принято после того последнего разговора с Луисаной Алькорта, а также из-за его непреодолимого отвращения к майору Сеспедесу, который за деланным презрением к знакам различия скрывал свое неравнодушие к ним. Суровая дисциплина, которая поддерживалась в отряде, зиждилась на том неписаном законе войны, когда храбрые воины подчиняются воле еще более храброго, чем они, признанного ими вожака.

Краснуха запросто подошла к Педро Мигелю и сказала:

— Вот тут провизия. А еще не мешает вам знать, что купцы, которых вы почитаете за своих друзей, на самом деле подлые шаромыжники. Надо ж такое, стали чинить мне всякие препоны, хоть я и подала им бумагу за вашей подписью; уж пришлось мне припомнить старые времена, когда я пасла свиней, и сказать им пару ласковых, чтоб они знали, что к чему. А знаете, что они мне сперва стали петь?

Лежа в гамаке, заложив руки за голову и устремив глаза вдаль, где поднимались с пожарищ клубы дыма, Педро Мигель угрюмо ответил:

— Меня только интересует провизия, а остальное мне неважно.

Маркитантка удивленно уставилась на Педро Мигеля, затем перевела взгляд на Хуана Коромото, который молча слушал их, лежа в гамаке. Еще никогда так не разговаривал с ней командир, особенно это было странным теперь, когда вместе с провизией она привезла еще и различные сведения, которые Педро Мигель даже не пожелал выслушать. Увидев знак, который сделал ей Хуан Коромото, Краснуха замолчала и, быстро поднеся руку к высокой соломенной шляпе (ну точно как ярый почитатель устава Деограсиас, над которым она только что подтрунивала), отошла, бормоча про себя:

— И какая это муха укусила его?

Небрежно передернув плечами, она тут же добавила:

— А с какой стати Канделярия Пердомо, то бишь Краснуха, будет сносить такое поношение? Да я с сегодняшнего дня, коли не соберу своих тряпок и не уберусь отсюда, рта больше не разину, чего бы мне ни говорили.

Между тем среди расположившихся бивуаком федералистов шли разговоры по поводу привезенной провизии.

— Вот хорошо-то, ребята! Завтра у нас не будет подводить животы от голода, вдоволь набьем их фасолью, что привезла Краснуха. И что бы с нами сталось, коли не такие, как она…

— Еще не известно, что нам дадут! Может, заместо фасоли получишь долгоносиков, а их и так полно в наших ранцах.

— Ну, знаешь, приятель, дареному коню в зубы не смотрят. Другое дело, коли бы сами позаботились о своем пропитании, тогда бы выбирали, что кому нравится.

— Как делает, к примеру, братва Эль Мапанаре. Да, к слову сказать, они где-то тут поблизости промышляют.

— Они, да и другие, которые не такие недотепы, как мы.

— Не мы такие, манито, а нас такими сделали, — на то она и война, чтоб помирать на ней и валяться кверху пузом.

— И все же грабить — это не дело.

— А разве пускать красного петуха повсюду лучше, а, однако ж, мы…