Конвойному, доставившему Прыткина на допрос, Сушко приказал разобуть Якова, а его сапоги поставить рядом с собой. Увидев Сушко, половой в конец раздухарился:

— Ваше благородие, сколь меня ещё мучить будете? Я ить ни в чём не виноватый… Почто за решёткой держите без следствия и суда? Неча предъявить — отпускайте.

Пропустив эту фразу полового мимо ушей, Сушко произнёс с, едва скрываемой, хитрецой:

— Ни в чём не виноват, говоришь? А вот тут кипа бумаг на твои художества имеется. Учёные люди писали, а заключения их печатями заверены. Хочешь на вечную каторгу? Валяй! Я перечить не стану!

— На вечную каторгу? — возмутился половой. — Правов таких не имеете! Где это видано, чтобы невинного человека, да на вечную каторгу запихать?

— Ты, Яша, юродивого-то из себя не лепи, — подлил масла в огонь Сушко. — А сколько думаешь тебе суд определит за убийство полицейского? Смотри, вот документ, в котором всё про тебя написано, а, что написано пером, топором уже не вырубишь. По написанному ты, Яша, на месте преступления был и стоял рядом с убиенным полицейским. Теперь ты, Яков, свидетель, который может стать главным подозреваемым. Смекаешь суть?

— Да быть того не может, ваше благородие! Я никого и пальцем не тронул… Не было меня там. Не бы-ло-о! — продолжал отнекиваться Прыткин, но в его глазах появились страх и смятение, слишком много документов было лежало в стопке.

— Хорошо, — притворно согласился Сушко и взял верхнюю бумагу из пачки, лежащей на столе, рядом с Прыткиным. — А теперь почитаем, что здесь написано… «Человек, проводивший полицейского Шапошникова в дровяной сарай и стоявший там рядом с ним, был обут в яловые сапоги с закруглёнными носами и треснутым правым каблуком. В это время, стоящий справа преступник нанёс Шапошникову удар палкой по голове»… Теперь смотрим твои сапоги. Ага, приметы полностью совпадают…

— Не убивал я… Не я-а-а, — заскулил половой и заёрзал на табурете, прикреплённом к полу допросной.

— Прекрасно! Будем читать дальше, — продолжил свою игру Сушко, взяв очередной листок из стопы бумаг. Конечно, таких документов у него не было, потому он пользовался выдержками из заключения судебных медиков, трактуя их соответственно складывающейся ситуации. — «Полицейский Шапошников, перед ударом по голове, нанёс удар кулаком в лицо, стоящего рядом преступника, отчего тот имеет кровоподтёк на известной части лица». Ага, и бланш у тебя, Яша, имеется. Возьмём следующий документ, у меня их тут много…

Теперь половой с нескрываемым ужасом смотрел на гору бумаг, лежащих перед его носом, казалось, в них его приговор — пожизненная каторга.

— Стой, ваше благородие… Стой, дай оправдаться, — взмолился Яшка, которого пробил холодный пот и заколотила нервная дрожь. — Не надо на каторгу, я всё поведаю. Не убивал я никого. А какое мне послабление будет за сотрудничество с полицией, ежели сам всё расскажу?

— Куды торопишься, дядя, — подражая Путилину, произнёс Сушко. — Ты пахать взялся или вопросы спрашивать? Взялся пахать, так паши, а про урожай после поговорим. Что посеешь, то и пожнёшь. Кого видел в дровянике, кроме полицейского?

— Там были Гришка Кот и Петюня Шкворень из шайки налётчиков Митяя Лисина… А руководил ими некий «дворянчик» — крупный парень, одетый и говоривший, как благородный, — половой пытался сказать всё и сразу, чтобы побыстрее избавиться от тягостных воспоминаний.

— Из ватаги Митяя Лисина, говоришь? И еще «дворянчик»… — вслух повторил слова Прыткина, обрадовавшийся Сушко. Вот и след банды, в которую внедрялся Леонтий Шапошников и упоминание о Цветочнике — Лешко Бесе, том самом «дворянчике», который появился на Лиговке в начале месяца. И тут Лавр Феликсович живо вспомнил разговор с Путилиным, когда шеф укорял его за бездеятельность.

— Полицейский рядился под каторжника. Но они его ждали… Они уже знали, что он легаш. Простите, ваше благородие, сыскной агент, — зачастил Яшка Прыткин. — Я понял, что у «дворянчика» в полиции есть свой человек, который выдал вашего. Как всё было дальше, я не видел. Палкой по голове сыскного я не бил. Он сам звезданул мне под глаз, и я бегом выбрался из дровяника.

— Когда и куда бандиты увели Шапошникова из трактира? — спросил Сушко.

— Через час, ваше благородие, — охотливо ответил половой. — А вот куда, не могу знать.

— А твой хозяин знает? — продолжил напирать Сушко. — Он знает? Отвечай!

— Знает, ваше благородие… Все разговоры и договоры через него шли, — выдавил из себя половой, понимая, что выводит полицию на хозяина, но и участником убийства полицейского ему быть не хотелось.

— Так вот, Яша, взявшись за гуж, на лошадь не пеняй, — смотря прямо в глаза полового, произнёс Сушко. — Подтвердишь всё, сказанное тобой, подписью на бланке допроса и на очной с Максимовым, оформлю тебе содействие полиции… Свидетеля закон не преследует, а совсем наоборот — защищает. На время следствия я тебя спрячу так, что никто не найдёт, поверь, мне это невпервой.

У Прыткина не оставалось выхода, скрипя зубами он подписал материалы допроса, поставив две корявые буквы «Я» и «П». Тень каторги перестала маячить за его спиной, но появилась новая докука — уголовники предателей не прощали. Сушко воочию наблюдал метаморфозы поведения, происходящие с Прыткиным — в допросную вошёл один человек, а вышел совсем другой.

Следующим Сушко допросил хозяина трактира, где произошло пленение Шапошникова, Кузьму Афанасьевича Максимова. Тот продолжал строить из себя, обиженную недоверием, невинность. Даже подписанные половым показания не возымели эффекта. Но, когда Прыткин на очной повторил своё признание в глаза хозяину, кабатчик сломался. По всему выходило, что он является одним из организаторов убийства полицейского: «дворянчик» далеко, а он, Кузьма здесь, и будет отвечать за двоих. Тут многолетней каторги не миновать. Но больше каторги Максимов боялся Беса, боялся до дрожи в коленках.

— А заешь, Кузьма, — Сушко пошёл ва-банк, — твоё признание в содеянном мне без надобности. Есть свидетель, есть документ с печатью, есть заключение экспертизы по твоему шалману, в котором силой был задержан полицейский, а потом зверски убит. Ты думаешь у следствия и суда будут сомнения в твоей организаторской причастности к этому преступлению? Кабак твой, половой твой, бандиты, которые в розыске по мокрым делам, действовали по твоему согласию, о произошедшем ты в полицию не заявил. Продолжать перечисление твоих криминальных грехов, достойных каторги?

— Нет, ваше благородие, — потерянно ответил Максимов, его глаза потухли, а уголовный гонор испарился. — Я всё расскажу… Вначале я получил малявку от нашего, лиговского маза… В ней он просил о содействии в задержании полицейского, работающего под бежавшего каторжника. Маз сообщил, что ко мне придут три человека — двое из ватаги налётчиков Митяя Лисина и польский уголовник Лешко по прозвищу Бес, рядящийся под благородного. Вашего задержали в дровянике, но меня там не было. Его забрали через час. Что было дальше я не знаю… Про убийство полицейского я не знал, здесь в камере сидел.

— Говорил ли поляк, что в полиции у него свой человек и кто он? — наращивая темп допроса, проговорил Сушко.

— Да, говорил, только имени или фамилии не упоминал, — быстро ответил Максимов. — На чём он его взял я не знаю. Поляк не говорил.

— Где скрывается банда Митяя Лисина и сколько в ней участников? — Сушко чувствовал, что напал на след неуловимых налётчиков и сыпал вопрос за вопросом.

— В Свечном переулке… В доме 8 у Акакия Супрунова… Их шестеро вместе с вожаком, — последовал ответ Максимова.

— Как вооружены налётчики? — не унимался Сушко.

— На всех три револьвера и охотничий обрез, — снова без запинки ответил кабатчик.

— Пролётка у банды есть? Награбленное уже сбыли? — продолжал словесную атаку Лавр Феликсович.

— Пролётка имеется, а награбленное не сбыли… Хорошую цену никто не даёт, — не задумываясь, ответил кабатчик.

— Опиши Беса, — у Лавра Феликсовича оставалось много вопросов, но он заметил, что допрашиваемый начинает уставать. И это означало одно — допрос нужно заканчивать.