— За сим, милостивый сударь, предлагаю выпить за знакомство… Усугубить, так сказать, на правах дорожных товарищей-попутчиков. Оно и полегче в разговоре будет, — поставив в процессе знакомства с попутчиком точку, заводчик достал объёмистую фляжку с коньяком, чистые стаканы, прикрытые салфетками, уже стояли на дорожном столике. — «Шустовским» не побрезгуете, мил человек? Отменный продукт, скажу я вам! Всё же не ваше виски-самогон.

— Премного благодарен, Глеб Валерьянович, за ваше предложение. И из уважения к вам не откажусь, — отвыетил инженер, а потом встал и достал из своего саквояжа упакованную в бумагу плитку швейцарского шоколада.

Выпили по первой, а за ней и по второй. И разговор уже потёк сам собой — не было неудобных вопросов и затруднительных ответов. Выпитое возбудило аппетит, и из дорожных сумок на стол перекочевали варшавская колбаса, копчёный литовский окорок, солёные огурчики и грибы, приправленные луком, копчёная стерлядь и варёная картошка, а центральное место занял хлебный каравай. Мелькали ножи и вилки, и теперь уже непонятно стало кто кого угощал-потчевал. От выпитого и съеденного обоим стала жарко, и попутчики разделись до рубах и избавились от галстуков, точнее, сделал это лишь заводчик, уже не так пристально приглядывающийся к собеседнику. Больше всех говорил сам Глеб Валерьянович, упоминал о семье, сыновьях-приемниках, перспективах своего дела, планах на будущее, о скорой свадьбе старшего сына Алексея. Говорил по-простому, уже без выспренных речей и таких же обращений к собеседнику.

Инженер слушал внимательно, соглашаясь кивал, и раз за разом подливал из фляги в стакан заводчика, потому тот быстро хмелел, но, налегая на закуску, так же быстро приходил в себя. В отличии от попутчика, инженер оставался трезв, и, когда коньяк закончился, предложил заводчику освежиться крепким чаем, за которым сам вызвался сходить. Хотя для вызова проводника в купе находился шнурок колокольчика, прикреплённого над дверью снаружи. Однако, после чая глаза заводчика наоборот стали слипаться, и вскоре Глеб Валерьянович погрузился в глубокий сон, временами коротко похрапывая.

На следующий день заводчик проснулся с головной болью и тошнотой, но списал всё это на похмелье. А размеренная поездная жизнь шла своим чередом: попутчики читали газеты, обсуждая прочитанное, рассуждали о политике, завтракали, обедали и ужинали в вокзальных ресторанах и ресторанчиках во время остановок. После приёма пищи Адам Францевич курил, стоя на перроне. Он элегантным движением доставал дорогой серебряный портсигар с одноглавым орлом на крышке и драгоценным камешком вместо орлиного глаза, а потом ловко — одним движением заправлял папиросу в мундштук, отделанный янтарём. Никто не обращал на курящего пассажира внимание — многие вокруг курили, но его взгляд всегда был направлен на толпу людей, покидающих вагоны или стремящихся к ним. А вот, когда к Адаму Францевичу приближался наряд дорожной полиции, дежуривший на привокзальной территории, инженер медленно и аккуратно отворачивался.

И вот наконец благообразный проводник, продвигаясь по вагону наших знакомых, объявил:

— Уважаемые дамы и господа! Через двадцать минут наш поезд «Варшава-Санкт-Петербург» пребывает на станцию Александровская. Это последняя остановка перед конечным пунктом следования — столицей Российской Империи, городом Санкт-Петербургом!

После вчерашнего позднего ужина в привокзальном ресторане, Глеб Валерьянович чувствовал себя неважно: то ли эскалоп оказался непрожаренным, то ли коньяка перепил.

— Печень расшалилась скаженная — жаловался заводчик.

И в очередной приступ дурноты Глеб Валерьянович попросил инженера сопроводить его в тамбур — подышать воздухом из дверного окна. На что Адам Францевич с радостью согласился. Они встали около правой по ходу поезда двери тамбура и Адам Францевич, открыв створку дверного окна, запустил струю свежего воздуха. От вожделения Глеб Валерьянович прикрыл глаза. Через пять минут инженер обратился к заводчику:

— Смотрите, Глеб Валерьянович, никак не могу разглядеть, что написана на стене напротив нас… Много мелких букв и знаков.

— Ну-ка, ну-ка… — ответил заводчик и сделал шаг вперёд, вытягивая шею.

Ладонь правой руки инженера мягко легла на затылок Глеба Валерьяновича. Ещё мгновение, и рука Адама Францевича резко выпрямилась — лицо заводчика впечаталось в стену тамбура, послышался неприятный хруст лицевых костей жертвы. Бесчувственное тело Глеба Валерьянович, оставляя кровавый след на стене, сползло на пол тамбура. Облик Адама Францевича неузнаваемо изменился: в глазах вспыхнула злорадная ярость, рот превратился в узкую щель, а правая бакенбарда отделилась от кожи щеки, пропала и манерность движений. Теперь лже-инженер двигался, как заправский убийца. Раз — и его левая рука выхватила платок из нагрудного кармана жертвы. Два — и кровавого следа на стене тамбура больше нет, а платок порхнул в открытое дверное окно. Три — правая рука с поездным ключом отперла дерь вагона. Четыре — Адам Францевич, подхватив тело заводчика за шиворот и поясную часть брюк, бросил его в проём двери головой вниз. Ещё четыре минуты понадобились Адаму Францевичу на проникновение в купе, сбор своего саквояжа и багажа попутчика, возвращение в тамбур к незапертой двери вагона.

На подходе к Александровской поезд сбросил ход. И Адам Францевич, уже стоявший на ступеньке вагона, спрыгнул на железнодорожную насыпь и распластался на багаже. Но эта предосторожность оказалась ненужной — во всех вагонах поезда люди были поглощены сборами багажа и дорожными хлопотами, в предвкушении скорого и счастливого конца поездки. Никто не обратил внимание на отсутствие двух пассажиров второго класса, никто не смотрел в окна — не интересовался происходящим за ними. В это время все пассажиры оказались заняты исключительно собой, а проводники — потаканием возбуждённой публике.

Дождавшись, когда поезд исчезнет из вида, Адам Францевич подхватил свой и чужой багаж, а потом осторожно спустившись с насыпи, зашагал к близлежащему лесу. Там он по-хозяйски осмотрел содержимое чемодана заводчика, который тот не сдал в багажный вагон: под аккуратными стопками первосортной одежды и белья, он обнаружил то, что искал — пять тысяч рублей, которые заводчик вёз сыну на свадьбу, пьяный богатей имел неосторожность проговориться. Содержимое дорожной сумки заводчика Адам Францевич осмотрел тщательно и нашёл паспорт жертвы, который спрятал себе в карман. Остальное содержимое дорожной сумки заводчика он ссыпал в чемодан, а её, теперь ненужную, забросил под ближайшее дерево. Передохнув, лже-инженер достал из своего саквояжа фляжку с водой и, смочив ей руки и лицо, избавился от рыжего парика, накладных бакенбард, усов и бороды. С удовлетворением выдохнув, лже-инженер надел на себя плащ и котелок заводчика, которые тоже не забыл захватить, навсегда покидая купе. До конной станции, где можно было взять пролётку до Александровской или до самого Петербурга, оставалось две версты.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЛЕДЫ НА ВОДЕ

И только потому убийства и поджоги

Не вышили еще забавных вензелей

По сумрачной канве бесцветных наших дней,

Что мало смелости дано душе убогой.

(Ш. Бодлер "Цветы зла").

Глава 1.

В царстве Аида. Будни судебного медика. Приземистое здание морга Обуховской больницы, удалённое, спрятанное от основного корпуса, смотрелось сиротливо и убого. Условия судебно-медицинских исследований в Санкт-Петербурге всё ещё оставались хуже, чем в других крупных городах Российской империи. Специального судебно-медицинского морга в Санкт-Петербурге не существовало, хотя, как ни странно, это не составляло большой проблемы для столицы. Такое положение объяснялось развитой сетью крупных больниц, где осмотры и вскрытия трупов жертв насильственной смерти проводили в моргах Обуховской, Александровской, Мариинской, Петропавловской и других городских больниц, редко в покойницких и других помещениях полицейских частей, часовнях кладбищ. Обязательное же вскрытие тел граждан, подвергшихся насильственной смерти, давно было установлено законодательно.