— Карл Альфредович и Лавр Феликсович, возьмите по фонарю и, двигаясь вдоль стен, расставьте их по углам возле столбов. Сами оставайтесь рядом с ними. На средину пола не заходить. В стороны, до моего разрешения, не двигаться!

Всё, что требовалось, было сделано в короткий срок. Теперь пол сарая освещался равномерно со всех сторон. Тогда Вяземский, присев на корточки, стал озвучивать увиденное:

— Песок здесь обладает влажноватой консистенцией, потому отпечатки обуви посетителей сарая сохранились до сих пор. Полицейские носят сапоги с зауженными носами, и их следы по прямой бороздят пол от порога до дальней стены. Значит ни другие места, ни углы помещения они не осматривали. Не мудрено, что ничего не нашли… С другой стороны, это хорошо — не затоптали следы других, присутствовавших здесь людей. А их было пятеро. Что надевал на ноги Шапошников, Лавр Феликсович?

— Старые сапоги без каблуков, на левой подошве боковой шов слегка перекошен, — ответил Сушко.

— Спасибо, уже вижу. Сперва он стоял в шаге передо мной… Слева наблюдаю следы яловых сапог с закруглёнными носами и треснутым правым каблуком. Эти следы не идут вглубь сарая, а возвращаются за дверь. Очевидно, именно этот человек привёл сюда вашего агента, а потом, потоптавшись на месте, вернулся в гостевой зал.

— Половой… Яшка Прыткин, мерзота! Выходит, это сам Шапошников приложился ему калаком под глаз, чтобы предупредить нас о своём провале, — буквально выкрикнул Сушко.

— Ну-ну, Лавр Феликсович, разрешите продолжить? — укоряющим тоном произнёс Вяземский. — Справа, боком к Шапошникову, стоял субъект в ношеных ботинках. Чей правый носок ушёл глубоко в песок. При ударе, вооружённой палкой рукой, тяжесть усилия переносится на опорную ногу. Перед местом, где первично находился Шапошников, примерно в трёх шагах, ещё различимы следы двух людей… Новенькие штиблеты соседствуют со следами грубых сапог. Далее идут следы волочения обездвиженного тела полицейского к дальнему левому столбу. Карл Альфредович, осмотрите поленницу, особое внимание уделите пространству под нижними поленьями и щели за самой поленницей. Лавр Феликсович, переместитесь к указанному мною столбу.

С помощью подсветки Сушко, Вяземский стал внимательно осматривать поверхность потолочного столба. В это время послышался восторженный голос Штёйделя:

— Пётр Апполинарьевич, вы настоящий провидец. Я обнаружил три окурка папирос марки «Оттоман» и палку среднего размера с бурым пятном на конце. Край палки отломан, что соответствует найденному нами фрагменту из раны Шапошникова в области затылка… Это просто поразительно! Истязатели без всякой опаски бросили это орудие в щель за поленницей.

— Спокойнее, Карл Альфредович. Этого и следовало ожидать. По-вашему, они должны были махать этой палкой на виду охмелевшей публики и бросаться в посетителей окурками? Мне бы, прежде всего, интересно было почему, именно, три остатка папирос, и что бы это значило относительно судьбы Шапошникова, — так Вяземский призвал Штёйделя взять себя в руки и задать себе вопрос, который, в данном случае, лежал на поверхности. В ответ Карл Альфредович разразился длинной тирадой:

— Зависимый, но контролирующий себя табакоман, курит, примерно, один раз в час. Но, если он волнуется или переживает, то прикуривает одну папиросу от другой, но не чаще, чем раз в десять минут. И это значит, что Шапошникова здесь содержали не менее часа и не более трёх. Я прав, Пётр Апполинарьевич?

— Увы, да, — ответил Вяземский и добавил. — А теперь подойдите ко мне. Сейчас ваша помощь мне крайне необходима. Следы уже считаны, передвигайтесь свободно, без опаски навредить результатам осмотра… И захватите с собой лупу.

Штёйдель направился ко входу в дровяник — там теперь стояли рабочие сумки судебных медиков, доставленные к месту помощником полицейским, и перенёс их на центр дровяного сарая, а потом, достав просимое, вернулся к Вяземскому.

— Лавр Феликсович и Карл Альфредович, обратите внимание на две вещи, — используя лупу, проговорил Вяземский. — Тёмно-бурое пятно на уровне моей головы — кровь Шапошникова из раны на затылке. Ниже располагается ряд волокон верёвки, которой сыскного связывали. Положение этих следов говорит о том, что руки Шапошникова оставались свободными — в тот момент он был уже не опасен для нападавших, и пленители покинули помещение сарая. Им нужно было срочно решать, что дальше делать с полицейским, попавшим в их капкан — убить здесь или переместив, под видом сопровождения пьяного, в другой дом, пытками выведать нужную информацию. Этот период времени занял не более пятнадцати минут. Пятнадцать минут судьба отвела Шапошникову на последнее откровение — послание сослуживцам, способным отомстить за его смерть… Пятнадцать минут на раскрытие тайны провала операции внедрения.

В воздухе дровяника внезапно повисла тугая тишина. Каждый присутствующий попытался примерить данную ситуацию на себя, найти свой ответ на предложенную Вяземским версию событий. Как он, лично он, поступил бы в этих условиях? Что и как оставил бы в память о себе и бандитах? Любой сыскной знал, что просто так умереть не имеет права, и, даже безнадёжно погибая, должен довести дело правосудия до конца — задержания, осуждения и суда над преступниками, кем бы они ни были и где бы не встретились.

— Лавр Феликсович, а что бы сделали вы, окажись в подобной ситуации? — с таким вопросом Вяземский обратился к Сушко.

Тот надолго задумавшись, отрицательно мотнул головой и бросил короткое:

— Не знаю, Пётр Апполинарьевич… Не знаю.

— Ну-ну, Лавр Феликсович… Значит вы недостаточно внимательно читали наше с Карлом Альфредовичем экспертное заключение по трупу вашего подчинённого. Что там сказано о состоянии пальцев правой кисти? — так Вяземский попытался освежить память Сушко. Конечно, судебный медик мог бы ответить сам, напомнив сыскному соответствующее описание. Но Пётр Апполинарьевич уж очень не любил прохладного отношения к деталям, которые посторонние почему-то называли мелочами.

— Следы пыток? — наконец выдавил из себя Сушко.

Вяземский нечего не ответил, а кивком головы пригласил Штёйделя занять место у столба, теперь затылок немца находился напротив пятна крови, оставленной Шапошниковым. У Карла Альфредовича был тот же рост и физические параметры, что и у погибшего сыскного. Дождавшись, когда Штёйдель занял соответствующее положение, Вяземский приказал:

— А теперь, Карл Альфредович, вытяните правую руку в сторону и поднимите её на уровень плеча, не касаясь пальцами поверхности стенной доски. А вы, Лавр Феликсович, светите фонарём на доску, сперва на ту, что указывает кисть Карла Альфредовича.

Отдав распоряжения, Пётр Апполинарьевич склонился над своим медицинским саквояжем и достал пинцет и бумажный пакет. А потом при помощи лупы стал детально осматривать поверхность доски. Вот он остановился и погрузил инструмент вглубь деревянной поверхности, а потом пинцетом вынул два маленьких плоских фрагмента, застрявших между слоями дерева.

— Два отломка ногтя… Как я и предполагал ранее, — пояснил свои находки Вяземский, складывая их в бумажный пакет. — На этой доске ногтями и кровью Шапошников запечатлел своё последнее послание… Превозмогая боль и отчаяние. Ломая ногти и в кровь стачивая подушечки пальцев, царапал буквы и слова… Теперь, Лавр Феликсович, светите на доску ниже, нужно исследовать и её.

Шло время, от усердия на лбу Вяземского выступил горячий пот, который защипал глаза, но судебный медик продолжал и продолжал свой кропотливый труд, не обращая внимания на неудобства. Через двадцать минут Пётр Апполинарьевич разогнулся и с удовлетворением выдохнул.

— Мне необходимо ещё пять минут, перед тем, как запечатлеть и огласить результаты исследования. А пока передохнём пару минут, — предложил Пётр Апполинарьевич, с наслаждением расслабляя спину и руки.

Через указанное время Вяземский достал из внутреннего кармана блокнот и карандаш, а потом попросил Сушко и Штёйделя светить на обе доски одновременно, и снова использовав лупу, начал что-то записывать на бумаге. И, когда закончил, уверенно произнёс: