— «Меченые», — выдохнул Сушко свою догадку. — Из проданной в начале мая похищенной коллекции драгоценностей. Пётр Апполинарьевич, это ценное для Сыскной открытие. Бриллианты ушли в Европу, а вот золото осталось. Загвоздка в том, что не известна ни жертва, ни место ограбления. Иван Дмитриевич разослал запросы во все концы России, но ответов пока нет. И последний вопрос, Пётр Апполинарьевич, что скажете о времени наступления смерти сегодняшней жертвы Цветочника?

— Исходя из атмосферных условий, кожных признаков, выраженности трупного окоченения и времени нашего пребывания здесь, выходит более трёх-четырёх часов назад, — ответил Вяземский и достал свой «Breguet» из житетного кармана. — Да, от полуночи до 01:00 ночи. Точнее скажу после исследований в морге. Меня же интересует содержимое желудка жертвы, ожидаю сюрприза от этого ислледования. Кажется мне, что результат не будет отличаться от предыдущих убийств. Проще будет найти место позних ужинов жертв Цветочника.

— Пётр Апполинарьевич, остался ещё один неразрешённый вопрос, вы ничего не сказали о причине смерти этой жертвы Цветочника, — не унимался Сушко.

— Здесь нет ничего тайного, а сам ответ лежит на поверхности. Причина во всех трёх случаях одна, — ответил Вяземский. — Острая сердечная слабость, как результат стремительного травматического шока — сочетания невыносимой боли и большой кровопотери, в результате продольного проникающего ножевоого ранения брюшной полости с повреждением главного сосуда. Вижу ваш интерес к криминалистике и судебной медицине, Лавр Феликсович, и это похвально для сыскного полицейского.

Сушко улыбнулся и серьёзным голосом произнёс:

— Не примите мои слова за лесть, Пётр Апполинарьевич, но я вижу в вас стремление к розыску. Из вас мог бы получиться прекрасный сыскарь.

На что Вяземский ответил:

— Искать спрятанное или то, что не стремится быть найденным или увиденным воочию, в этом и есть смысл моей профессии. Врочем, на таком подходе вся наука держится. Но, мне кажется, что мы слишком долго заняты обсуждением, а дело-то не движется. Что скажете о механизме данного преступления? Смелее, я вас подгонять или упрекать в скорополительности выводов не буду.

Лавр Феликсович, внутренне собравшись и потерев левый висок, подробно ответил:

— Вы правы, Пётр Апполинарьевич, время идёт. Скоро рассвет, а результата так и нет. Резюмирую… Женщину убили здесь, о чём свидетельствует пролитая кровь. Данная подворотня является конечным пунктом её пешей прогулки. Сами отмечаете, что подошвы обуви жертвы носят следы влаги. Ещё один момент, подтверждающий пешую прогулку убитой… Извозчики, работающие на набережной, номерные и все учтены биржей, найти такого труда не состовит, а извозчик этот — лишний свидетель связи убитой и убийцы. Женщину сопровождал поклонник, иначе, она давно бы была за воротами. Уверен, что вы уже слышали собачий рык и звон цепи за воротами. На ночь здешний дворник-сторож не отпускает собаку на всю длину цепи, чтобы не напугать и не навредить припозднившимся жильцам. Собачья будка должна находиться под окном дворника, собака лаем будит его в нужный момент. Вывод? Убитая жила в этом доме, потому нужно переговорить с дворником, такие незаметные люди много знают о своих жильцах, которых видят каждый день и имеют возможность говорить с ними. Вот, кажется, всё…

— Браво, Лавр Феликсович, — похвалил Вяземский полицейского. — Что же, стучите в ворота, будем дворника добывать.

Оба мужчины, занятые любимым делом, не чувствовали ни холода, ни голода, ни сонливости, ни усталасти. Они, как охотничьи гончие, шли по следу преступника.

***

Время шло, близился рассвет, но вот, наконец, зазвенела щеколда и калитка ворот отворилась, а в проёме появился мужичок с фонарём в руках. От появивщего накатило плотным облаком свежего перегара.

— Ктой-то там колобродит? Чаво безобразите, господа? Честной народ почивать изволит, а вы стучите, как оглашенные, спать мешаете. Почто людей тревожите? Фу, Агашка, замолчь! — разразился мужичок тирадой негодования, но собачий лай смолк.

— Полиция! — ответил Сушко и показал свой значок. — Милейший, проводи во двор, разговор имеется срочный.

Мужичок отсранился, поднимая фонарь выше, и проводил нежданных гостей во двор четырехэтажного дома. Вяземский, оглядевшись, обратился к мужичку:

— Представься, милейший.

— Так я Еремей Савельевич Бубнов, дворник здешний, бляха номер 117. Здесь все меня кличут Савеличем. Чего желаете, вашскоблагородь?

— Называй меня «господин полицейский», — поморщившись, попросил дворника Сушко. — Скажи, Савелич, проживает ли здесь молодая женщина двадцати-двадцати пяти лет, ходит в голубом платье с белым кружевным воротником и бордовой накидке, волосы светлые, шляпа соломенная с золотистым ободком?

— Так то ж вы Анфиску Груздеву описываете, господин полицейский, — качая больной головой, ответил Савелич, тяжко ему было с похмелья. — Здесь она проживает, на четвёртом этаже, в 12 нумере. Сама из тамбовских будет. Три года у нас обретается.

— Чём живёт Груздева? — снова спросил Сушко. — Чем на жизнь зарабатывает?

— Так Анфиска пошивом одёжи на дому трудится. Всех обшивает… И купчиху Громову со второго этажа, и капитаншу Свиридову, и Ляпишеву, супругу приказчика, и …

Знаком руки Сушко оборвал поток уточнений со стороны дворника и задал следующий вопрос:

— Что необычного ты, Савелич, заметил за Анфисой в прошедший день. Как себя вела Груздева? Нервничала, торопилась или, наоборот, спокойной выглядела? Вспоминай!

— Так давеча я поднялся раненько, кажется… Агата, пса своёго, покормил. Знамо, что собак во дворах, выходящих на набережную, содержать нельзя. Но Агашка мой, он ласковый и шибко не брехливый, тихо житвёт… Потом уж за метлу взялся… И мёл, мёл, мёл…

— Савелич, мил человек! — прервал Бубнова Лавр Феликсович. — С этого места твоего романа пропусти три главы и приступай к сути.

— Чего такое сказали, вашскоблагородь? — не понял дворник.

— Про Груздеву давай, Савелич. Про Груздеву… Когда видел её в последний раз?

— Ну… Я вечерять собирался, как она во двор выпорхнула расфуфыренная вся… Улыбчивая и радостная была. Спешила куда-то, — напрягая память, сообщил дворник, но сам разговор был ему в тягость, похмелье давало себя знать головной болью, дрожью тела и тошнотой.

— Поклонника её видел? — наседал на бедолагу Сушко.

— Со стороны, господин полицейский, — ответил дворник. — Страннный он, ей Бог… В чёрный плащ всё кутался да боком стать норовил… Лика своего не казал. Ростом же высок, а манерами на благородного походит. Вот…

Вяземский знал, что во время опроса свидетеля, Сушко перебивать нельзя, а все свои вопросы и уточнение следует оставить на потом, но в порыве внезапного озарения тронул Лавра Феликсовича за локоть. Сушко пристально глянул на судебного медика и согласно кивнул.

— Голубчик, — вкрадчиво произнёс Вяземский. — А вспомни-ка какое украшение было на шее у Груздевой? Опиши его, Савелич.

— Так была… Бляшка на тонкой цепи, шибко блестючая, верх круглый на пополам, а низ остренький такой, — напрягая память, ответил дворник.

— Золотое сердце, — поправил Бубнова Вяземский. — А теперь, милок, вспомни, та бляшка была чистая или с картинкой какой?

— Что-то там было намалёвано, не вспомнить сейчас… Никак, — потуги дворника были перехвачены силой похмелья, он ничего не мог и не хотел вспоминать, скорее бы в покое оставили.

— Савелич, глянь-ка сюда, — Вяземский не оставлял попыток выяснить суть изображения на украшении Груздевой. В его правой руке появилась монета, а в левой он держал раскрытый бокнот с вложенным карандашом. — Возьми вот на четушку. Нет, не для пьянства, а лишь памяти для. Доволен? Теперь рисуй на бумаге знак, что на золотом сердечке увидел.

Глаза Савелича вспыхнули нездоровым, лихорадочным огнём, а в углах рта появились хлопья запёкшейся пены. Одной рукой он хищно хапнул денежку, и тут же взялся за карандаш, а другой схватил блокнот.