— Стой, служивый! След мужской обуви здесь виден лучше всего, очень чётко. И опять скошенность каблука вовнутрь. Следы крови ведут к подворотне — в тёмное и тихое место. Это точно Цветочник. Сомнений нет… Один и тот же преступный почерк, ошибиться невозможно.

Обогнув полицейских, Вяземский приблизился к воротам, ведушим во двор дома, откуда слышался приглушенный собачий лай и звон собочьей цепи. С этого места он снова обратился к осветителю с просьбой:

— Голубчик, здесь дай боковой свет. Поставь оба фонаря справа от меня.

Потом Вяземский опустился на корточки и посмотрел вниз. В свете керосиновых фонарей тёмно-багровой лужей маслянисто поблёскивала кровь. Поверхность её уже студенилась от времени, а часть впиталась в землю, тут уже не было камней мостовой.

— Здесь! Здесь он, придушив женщину, нанёс свой роковой удар, — сделал заключение Пётр Апполинарьевич и, выпрямившись, сделал глубокий вдох. Свежий ночной воздух вернул ему трезвость рассудка. Вяземский готов был поделиться впечатлениями с Сушко. Тот в это время беседовал с околоточным надзирателем Коломенской части, которого всё ещё познабливало то ли от ужаса увиденного — не часто в его околотке так зверски режут женщин, то ли от предутреннего майского холодка.

— Терентий Давыдович, во сколько и кем обнаружено тело жертвы, — задал очередной вопрос Сушко.

— Два часа тому назад… Тело обнаружено конным нарядом полицейской ночной стражи… Городовой по приказу старшего наряда сообщил в участок, и меня доставили на место происшествия. Это мой околоток… Б-р-р, да что же за холод такой, с воды что ли ветром наносит?

— Известна ли вам убитая? Имеются ли свидетели убийства? Есть ли сведения о её месте проживания и роде занятий? — не сбавляя темпа, продолжал спрашивать Сушко, не давая околоточному сосредоточиться на собственных ощущениях. — Что сделано за эти два часа и каков результат поисков преступника вы можете предоставить?

— Лавр Феликсович, побойтесь Бога! Да не знаю я эту девку… В этом доме селятся и живут только благонадёжные… А ночь, хоть глаз выколи, какие уж тут свидетели? Спят все… Мне что их среди ночи будить? Не дело это! — разводя толстопалыми руками, возопил околоточный. — Уже два часа стою на холоде да ветру, выших распоряжений дожидаючись… Вечно Сыскная воду мутит, всех работать напрягает, а сама руки в боки, только лавры собирать горазда…

— Что я слышу? Полицейскому на службе да по месту его надзора холодно и голодно? — даже Вяземскому со стороны стало видно, как сузились глаза и напряглись скулы Сушко, а голос приобрёл металлические нотки. — Слышали ли вы, господин околоточный надзиратель, об убийствах молодых женщин с волочением тел на набережную в вашей же, Коломенской части? Или вы думали, что дело это лично вас не коснётся? Нижние чины уже три часа мёрзнут, ни один не пикнул и на долю свою не пожаловался. Стыдитесь, Терентий Давыдович…

Вяземскому импонировали профессиональное отношение Сушко к деталям, манера общения с должностными лицами на месте происшествия, его розыскной задор, по которому можно отличить специалиста своего дела от начинающего или дилетанта. И Пётр Апполинарьевич, приблизившись к полицейским, покашливанием обратил на себя внимание Сушко. Лавр Феликсович, в ожидании вопроса, глянул на Вяземского, и тот спокойным, уравновешенным голосом произнёс:

— Прошу прощения за то, что прерываю ваш разговор, Лавр Феликсович. Я закончил осмотр тела и места происшествия, провёл первичный анализ полученной информации, потому готов им с вами поделиться. А околоточного надзирателя домой отошлите, иначе завтра он от насорка, кашля и чихания с постели не встанет. Городовых за ненадобностью распустите, пусть дальше городской порядок охраняют. Нам, мне кажется, и одной пролётки хватит. А на обратном пути и о «вещественных доказательствах» мнениями обменяемся. Так вас устроит?

— Непременно, Пётр Апполинарьевич. А говорите, что не доктор, — ответил Сушко, и губы тронула тёплая улыбка: Вяземский нравился ему всё больше и больше. Хотелось, наконец, освободиться от лентяя околоточного и поговорить с умным и содержательным человеком, во мнении которого Лавр Феликсович крайне нуждался.

Через десять минут они остались втроём: Сушко, Вяземский и городовой — извозчик пролётки из Сыскной. Тело убитой женщины уже забрала труповозная карета, направившаяся по набережной в сторону морга Обуховской больницы.

И Пётр Апполинарьевич, не спеша, не ограничивая себя в словах и действиях, показал Сушко место преступления, указал на лужу крови у забора, провёл по следам волочения, не забыв описать характерные мужские следы, до тела жертвы. Потом показал и подробно описал повреждения на теле убитой женщины, не утаив особенности лезвия ножа и умения убийцы им пользоваться. Лавр Феликсович слушал взахлёб, не проронив ни звука, весь обратившись в слух. Он впервые встречался с судебным медиком на месте преступления, впервые видел его работу наяву, а не по бумажным заключениям разнообразных, но порой совсем непонятных экспертиз. Вяземский подробно, но понятно и просто говорил об обыденных вещах судебной медицины и патологической анатомии. Действительно, эксперт-консультант. Закончил Пётр Апполинарьевич утверждением, что профессия убитой, судя по следам на пальцах, скорее всего, швея-надомница или модистка средней руки, не имеющая швейной машинки. И ещё судебный медик порекомендовал Сушко внимательно изучить посланные им в Сыскную документы, потому что это убийство, как две капои воды, похоже на два предыдущих, а это уже почерк или визитная карточка убийцы. Когда Сушко понял, что Вяземский закончил свой аналитический отчёт, сам стал задавать уточняющие вопросы:

— Пётр Апполинарьевич, а при чём здесь цветок розы, да ещё и распотрошенный?

— Это, возможно, послание преступника, тому, кому предназначен этот цветочный вызов. Что-то у Цветочника ассоциируется с самим цветком или розово-красным цветом. У меня пока нет чёткого ответа на ваш вопрос, Лавр Феликсович. Но скажу одно, цветочный магазин или лавку нужно искать здесь, на набережной. Цветок совсем свежий… А уличные торговки дорогими розами не торгуют. В магазине же персонал вышколенный, внимательный. Человека, покупающего одну розу несколько раз, они запоминают лучше, чем покупателей шикарных букетов, которых много.

— Простите, Пётр Апполинарьевич. Вы сказали «Цветочник»? Почему вы так называете убийцу? — насторожённо спросил Сушко.

— Потому что сам цветок или его кровавый цвет, возможно, ключ ко всем преступлениям. Или, во всяком случае, один из трёх… А два остальных, Лавр Феликсович, назвать возьмётесь? — вопросом на вопрос ответил Вяземский прямо, без тени хитринки.

— Непременно. Даже три… Имитация ограбления с целью скрыть другое, более тяжкое или предыдущее, преступление. Устранение свидетеля, способного опознать преступника и сообщить о нём полиции или третьим лицам. Привлечь внимание полиции, чтобы сбить со следа возможное преследование уголомных элементов за прошлые преступные огрехи… Ничего сложного, не далее как вчера днём, мы с Иваном Дмитриевичем эти моменты разбирали подробно. А что вы, Пётр Апполинарьевич, скажете по поводу сегодняшних вещественных доказательств, — продолжил Сушко задавать вопросы, всё ещё его интересующие.

— Они во всех трёх убийствах имеют косвенный характер, и дознание вряд ли удовлетворят, а следствие и суд — тем более. Волоски разных париков, но их ещё нужно найти и доказать, что они принадлежат убийце, это же касается и его обуви. А вот шиповатый стебель розы и следы на шее жертв Цветочника кое-что мне поведали, — загадочно произнёс Вяземский.

Чтобы быстрее услышать, интересующий его ответ, Сушко не стал перебивать Вяземского воросом.

— Кровь на шипах розы ещё не свернулась. И это говорит о больших проблемах со свёртываемостью крови у убийцы. Любое, даже касательное, ранение может закончиться для него смертью от кровопотери, такие кровотечения трудно остановить, даже в условиях хорошей больницы. А на шее жертв были украшения, которые убийца постарался забрать, и не только потому, что они золотые, но и потому, что по ним его самого могут найти.