Внезапно почувствовав себя консервативным и твердолобым, Фин продрался сквозь толпу в следующую комнату, где лилось по кругу дешевое вино (названное в честь одной из героинь де Сада), оживляя разговоры в маленьких компаниях. Он проходил сквозь них, останавливаясь побеседовать то с одним, то с другим: ведьмой, которая утверждала, что является реинкарнацией Матушки Шиптон{74}; бельгийцем, руководителем групповой психотерапии для будущих дипломатов; будущим дипломатом, который считал сеансы групповой психотерапии пустой тратой времени, когда они не учитывали то, что он называл «первичными криками»{75}; звукорежиссер кантри-энд-вестерн «в» сознании Кришны; дилер- антиквар «в» сознании кожи; корнуольский поэт-националист. Фину потребовался час, чтобы пройти через всю комнату.
— Я понимаю, что это неудачный ход, — сказал поэт. — В этом весь смысл. Поэты без провалов — куда более худшая неудача. Посмотрите вокруг себя. Вон те журналисты — жалкое зрелище.
Фин проследил за его взглядом, брошенным на кучку неряшливо одетых, толстых мужчин, беспрерывно куривших у столика с выпивкой. Их яростный спор, начавшийся час назад, казалось, только разрастался.
Один бросил сигарету и втоптал ее в ковер.
— Экономическая целесообразность, задница.
— Очень трогательно, — прокомментировал поэт. — Заметили, как они роятся возле выпивки?
В Фина врезалась какая-то молодая женщина.
— Извини... Ты чего встал, как официант?
Финууже не разделали подобное замечание.
— Это не так, — сказал он. — В прошлой жизни, уверен, я работал диктором на радио Би-би-си.
Женщина, как и несколько других женщин в комнате, была одета в костюм советской фабричной работницы, но в трактовке парижского модельного дома. Она громко рассмеялась, спросила, чем он занимается, а когда он заявил, что является частным детективом, рассмеялась еще громче.
— Я учительница, — сказала она.
Журналист, который вяло плелся в их направлении, теперь быстро подлетел к ней:
— Учительница! — кричал он. — Педагог! Вот объясните мне одну вещь. Почему вы, педагоги, считаете важным, чтобы наши дети делали «открытия» в таких жизненно важных областях, как перебирание гитарных струн, плетение корзин и выращивание головастиков в то время, как они, черт возьми, не умеют ни писать, ни читать, ни просто сложить два плюс Два.
Фин уже начал отделяться, когда услышал от учительницы:
— Неуспеваемость неспособных к обучению имеет функциональную корреляцию с бездеятельной или раздробленной семейной ячейкой. Оптимально хотелось бы...
Другой журналист перехватил Фина в дверях.
— Я слышал, вы назвались частным детективом. Зачем?
— За тем, что так оно и есть.
— Вы думаете, Хайда тоже прикончили, нет? Есть какие-то зацепки?
— Не понимаю, что вы имеете в виду?
На минуту их внимание отвлек грохот в соседней комнате — двое австралийцев в дружеской потасовке врезались в стол.
— Я имею в виду, — продолжил журналист, — что я освещаю дело Хайда. Его исчезновение. Буду благодарен за любую информацию от вас. Вы над этим работаете сейчас, да? Вас кто-то нанял?
— Меня наняла покойная мисс Доротея Фараон, чтобы расследовать смерть ее друга. Вы, наверное, успели познакомиться с деталями этой истории?
— Убийство в клубе расследования убийств? В этом вся фишка, верно? Хайд, должно быть, «номер три», или он пятый? Думаете, на этом все закончится?
Фин развел руками.
— Подождем и увидим.
— Ну, надеюсь, долго ждать не придется. Знаете, мы не можем вечно муссировать эту историю. — Журналист был пухлым человечком с толстыми линзами очков и страдал золотухой. «Роббинс из Геральда», так он представился. — Если хотите знать мое мнение, частные сыщики устарели. Акт о реформе разводов{76} во многом делает ваш институт лишним в такого рода вещах. Легавые ни за что не потерпят, чтобы кто-то копался на их территории. А всю реальную работу делают следственные репортеры. И что у вас там остается? Взыскание долгов?
— Лично меня кормит писательство, — объяснил Фин. — Меня не привлекает выбивание долгов или работа телохранителем. Но вы правы — журналистское расследование эффективно в части того, что оно располагает временем и деньгами, чтобы копнуть глубже, особенно в организованной преступности.
— Весьма лестная оценка с вашей стороны. — Почему-то казалось, что журналист ждал возражений. — Но идем дальше. Частный сыщик — это полностью вымерший вид, додо{77}, анахронизм. Как додесятичные деньги{78} или авторучки.
Фин, пользовавшийся авторучкой, покраснел.
— За вами тоже кое-что водится.
Это лишь подогрело журналиста.
— Я вам больше скажу — у репортера есть все достоинства старого частного сыщика и ни одного недостатка. Для начала, мы лучшие наблюдатели. Старые времена Шерлока Холмса, когда он угадывал профессию человека по внешнему виду, канули в Лету, если вообще когда-либо существовали. Истинная цель наблюдения заключается в идентификации, как хорошо известно полиции. Я мог бы идеально описать вас прямо сейчас. —Он закрыл свои глаза. — Ну-ка, испытайте меня.
— Раз так, опишите меня поподробнее.
— Американский акцент, рост шесть футов два дюйма, худой. Каштановые волосы, пробор справа, большие уши и длинный нос. Как у меня дела?
— Прекрасно. — Фин прикрыл галстук одной рукой. — Можете описать мой галстук?
— Черная завязанная бабочка. Это, наверное, потому, что вы в смокинге.
— Вы не совсем точны. Боюсь, ваше описание моей внешности, сделанное до сих пор, ограничилось рамками обычного. Однако если вы хотите описать меня, когда я стою рядом, вы должны упомянуть и необычное.
Журналист открыл глаза.
— Я что-то не понял. Кто вообще смотрит на галстуки?
— Женщины. И другие подготовленные наблюдатели, как, например, частные детективы. — Фин обратился к воображаемому залу суда: «Милорд, господа присяжные, я утверждаю, что описание, сделанное свидетелем, может подходить сотне жителей Лондона. Но он не заметил, что у подсудимого не было галстука!
— Не было галстука? Конечно, вы надели галстук. Я... О.
Фин опустил руку. Вместо завязанной бабочки у него красовался большой фиолетово-черный баттерфляй{79}.
— У защиты все.
Журналист вернулся к тому, с чего начал.
— Я по-прежнему считаю, что репортерское расследование за неделю приносит больше пользы, чем частный сыщик за год.
— Согласен.
— Организованная преступность, коррупция, талидомид{80}, Уотергейт...
— Согласен.
— Сейчас люди из нашей газеты работают над серией дел о рахманизме.
— Над чем?
— В начале шестидесятых годов домовладелец по фамилии Рахман скупал недвижимость в трущобах и вымогал с арендаторов более высокую плату. Его уже нет, но этот вид рэкета существует и по сей день в Лондоне. Только вот вымогатели сейчас не покупают. Они берут на себя управление жильем, населенным защищенными арендаторами, преимущественно людьми преклонного возраста, которые платят по низкой ставке согласно закону. Домовладельцы хотят их выселить, но юридически не имеют на это права. Поэтому они нанимают агента, который сделает это за них. Он идет, достает арендаторов и собирает огромные платежи. Если арендаторы жалуются в полицию, домовладелец всегда может сказать, что ничего об этом не знает. А если полиция удосужится начать расследование, то вскоре обнаруживается, что имя агента вымышленное, адрес липовый, а плата взималась наличными.
Кто-то, проходя мимо, заметил:
