Он продолжал двигаться внутри меня, пока мы не достигли оргазма. Его движения замедлялись, только чтобы он полностью вышел и вновь толкнулся с такой силой, что я каждый раз кричала, пока мои глаза не закатывались. Он заставлял меня задыхаться и кричать, словно это был мой первый раз.

— О Боже! — закричала я, пока мои бедра дрожали, кончая на его члене. Он не останавливался. Мой следующий оргазм уже начал нарастать. Я не уверена, сколько еще я смогу это выдержать.

Брэдшоу провёл рукой по моему горлу, затем к моему рту, просовывая два пальца между моими губами и дыша мне в ухо: — Какой Бог? Сегодня ты кричишь и плачешь обо мне. Ни один Бог не станет свидетелем того, что я с тобой сделаю.

Мои глаза закрылись от его слов, и я обхватила его пальцы губами, облизывая их.

Он хихикнул и толкнулся в меня ещё сильнее. Я снова вскрикнула, сжимая простыни в кулаки и кусая его пальцы. Он застонал, убрал руку из моего рта, провёл ею по моей челюсти и наклонил мою голову назад, чтобы поцеловать меня. Он засовывал свой язык мне в рот, поглощая меня целиком. Наше горячее дыхание смешивалось, пока мы жадно пожирали друг друга. Его толчки становились всё быстрее, дыхание становилось более прерывистым. Всё моё тело пылало, когда освобождение пронзило меня, словно огонь.

Я цеплялась за простыни, когда он кончил через несколько секунд после меня, сильнее прижимая свои бедра к моим и обхватывая руками мою грудь, пока его налитый кровью член пульсировал внутри меня. Он упирался полностью в мою шейку матки и пульсировал с каждым рывком, который он делал. Я никогда не чувствовала себя такой полной и насыщенной. Его зубы стиснулись, и он еще пару раз глухо застонал, прежде чем его тело расслабилось на мне.

Наше дыхание выровнялось, и он перевернул нас так, что мы оказались на боку. Он прижал меня к своей груди, его член все еще оставался глубоко внутри меня. Я бы удивилась, если бы презерватив не порвался после этой дикой ебли. Обычно я не позволяю нежных объятий — только Дженкинс имел право обнимать меня, — но, раз уж я решила подарить себе эту последнюю ночь удовольствия, я закрываю глаза и наслаждаюсь моментом.

Брэдшоу позволил своему большому пальцу несколько раз медленно провести по моему боку длинными, томными движениями, прежде чем поцеловать меня в плечо. Он медленно вытащил свой член, и я осталась пустой. Мне хотелось поговорить с ним, узнать его хоть немного. Но один взгляд на его холодные черты заставил меня сдержать свои слова. Он вновь обрел тот отстраненный вид, словно кто-то щелкнул переключателем.

Мы сделали то, ради чего пришли сюда. Это было написано на его лице.

Точно. Я привела свои мысли в тот же порядок.

Я искренне улыбнулась ему, когда встала, чтобы пройти мимо него по пути в ванную.

— Это было хороший секс. Можешь идти, — сказала я с максимальной решимостью. Лучше я буду той, кто холодно расстанется, чем позволю это ему.

Чудом я остановила себя, чтобы не оглянуться на него в последний раз. Я никогда не забуду эти холодные глаза и его лицо, от которого захватывало дух. Шрамы, хранящие миллион вопросов и историй, которые я никогда не узнаю.

Я закрыла за собой дверь ванной, включила душ и проскользнула внутрь, заметив клубы пара.

Это была славная ночь. Завтра я снова стану убийцей. Сброшу овечью шкуру и вернусь к себе настоящей. Но сегодня было весело, подумала я, намыливая кожу мылом. Неважно, насколько я считаю себя недостойной потакать своим желаниям ради радости. Мне хотелось бы думать, что мои погибшие товарищи по отряду одобрили бы эту последнюю милость себе перед возвращением в кровь и грязь.

Дверь скрипнула, пока я намыливала волосы шампунем. Я ополоснула лицо и вытерла глаза, прежде чем открыть их. По моему животу пробежала дрожь, и с губ сорвался тихий вздох.

Брэдшоу в душе вместе со мной и смотрел на меня непроницаемым взглядом.

— Почему ты все еще здесь? — спросила я, и мой голос прозвучал не так жестоко, как я предполагала.

Уголок его губ приподнялся, и он оперся рукой на стену позади меня. — Никто меня раньше не выгонял, и мне это не понравилось.

Я выдохнула и закатила глаза. Его ухмылка стала только шире.

— Мне нужно рано вставать, так что…

Он разразился смехом, и это шокировало меня. Я действительно не думала, что этот человек может смеяться. Я сжала руки по бокам от тепла, которое распространялось по моему сердцу только от звука его хриплого смеха. Возможно, потому что, хотя он и незнакомец, я могла сказать, что это редкость. Его смех был непривычен.

— Вот и снова. Неприятное ощущение.

Я отвернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за подбородок и приблизил губы для сокрушительного поцелуя. Когда он отстранился, его глаза были полны любопытства, и он пристально изучал мое лицо.

— Я думала, ты здесь не для того, чтобы узнать меня поближе, — резко сказала я.

Он наклонился и провел языком от центра моего горла к губам, поцеловал меня несколько раз, прежде чем пробормотать:

— Спроси меня о чем-нибудь.

Новый жар запульсировал между моих бедер. Я позволила ему вести меня к стене, пока он проводил языком по моей ключице, пробуя на вкус мою влажную плоть и ощущая каждый дюйм моего тела руками.

Я подавила стон и сказала: — На самом деле я немного голодна и собиралась помыться, прежде чем пойти в закусочную, мимо которой мы проходили в квартале.

Брэдшоу отстранился и оценил меня, прищурив глаза, словно не мог понять меня. Но он улыбнулся.

— Черт. Снова отвергли, — пробормотал он и приподнял бровь. — Хочешь я составлю компанию?

Я сдалась.

— Конечно.

Глава 3

Нелл

Брэдшоу вписывался в атмосферу поздней ночи в круглосуточной закусочной. Его черная одежда выглядела мрачно, а капюшон был надежно натянут на голову, где ему и полагалось быть.

Я поблагодарила официантку, которая принесла мне чашку кофе и яйца Бенедикт (прим. пер. — блюдо на завтрак, представляющее собой бутерброд из двух половинок английского маффина с яйцами пашот, ветчиной или беконом и голландским соусом.).

Брэдшоу заказал чашку апельсинового сока и буррито на завтрак.

Было уже час ночи. Так много для раннего отхода ко сну. Но я не была против того, чтобы завтра быть уставшей. Это гораздо, гораздо лучшая ночь, чем я могла надеяться. Я не чувствовала ничего подобного уже два года. И тоска по кому-то снова — это была боль, которую я пока не была готова унять. Я наслаждалась его присутствием так долго, как могла.

Мы не сказали друг другу ни слова с момента прибытия. Он просто продолжал смотреть на меня, как будто пытался меня понять. По крайней мере, он больше не смотрел прямо в упор.

Я бросила два кубика сахара в свою кружку и три упаковки порционных сливок, которые они оставляли на каждом столе в белой миске. Брэдшоу откусил свой буррито и закрыл глаза.

— Так вкусно? — поддразнила я его, разрезая свои яйца и сгорая от желания последовать за ним в гастрономическое блаженство.

Он кивнул. — Лучшее буррито, которое я когда-либо пробовал в час ночи.

Я рассмеялась. — Сколько их у тебя было?

Он пожал плечами. — Думаю, это было первое.

— Ты никогда не ходил куда-нибудь поесть поздно ночью?

Он покачал головой, и пустое выражение медленно вернулось в его глаза. — Мне никогда не разрешали выходить из дома ночью, когда я рос. И я пошел в армию молодым, — коротко ответил он.

У меня сжалось горло. Я так и знала. Стоило избегать темы работы.

— Почему? Твои родители были очень строги с тобой и Эреном? — спросила я, прежде чем отправить в рот кусочек еды. Я закрыла глаза, когда голландский соус овладел моими вкусовыми рецепторами. Это было слишком вкусно.

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Мы рано осиротели. Приемные родители позволяли Эрену делать все, что он хотел. Меня же держали взаперти только потому, что думали, что я причиню людям боль, если у меня появится такая возможность.