Даже в своем нынешнем состоянии атриум куда роскошнее любого места, где мне когда-либо доводилось бывать. Не говоря о дорогущих и дефицитных материалах вроде кожи и мрамора, все здесь такое чистое. Нет ничего темнее бледно-серого и темно-кремового — цветов, ни за что не выдержавших бы интенсивного использования. Если, конечно, нет целого штата работников, прибирающих за каждым посетителем.

Я вспоминаю липкие почерневшие остатки клея на затертом кафеле в одном из интернатов, где мне довелось обитать. Ковровое покрытие, державшееся на этом клее, отодрали за несколько лет до моего появления там.

По внешнему периметру атриума располагаются магазинчики и прочие заведения, видны указатели на Хрустальный зал, Звездный бассейн и Лужайку. Последние два, несомненно, мы разглядывали при облете лайнера.

Спа «Грезы наяву» предлагает массаж и косметические консультации — согласно объявлению на витрине, «записи не требуется». Но сейчас стеклянная дверь салона закрыта и заблокирована металлической решеткой. В помещении за ней плавают, кувыркаясь, цветастые склянки, тюбики и прочие емкости.

В дальнем конце галереи размещается ныне умолкнувшее казино, где на игорном столе возле самого входа впопыхах прилажена табличка «Закрыто». Не одна, а целых три ювелирные лавки горделиво посматривают из-за защитных экранов, и в их запечатанных витринах парят драгоценности, поблескивая в свете наших фонарей. Рядом с казино курительная комната зазывает обещанием настоящих — и противозаконных — табачных изделий. А в кафешке в парижском стиле над столиками по-прежнему стоят зонтики, благодаря металлическому каркасу сохранившие форму, хотя и завалившиеся под всевозможными углами.

Но вот стойка с выпечкой у фасада разбита. Вокруг нее в воздухе переливаются на свету осколки стекла, а из растрескавшейся пробитой витрины торчит стул из кафешки, застрявший в ней от мощного удара.

Насколько я могу разглядеть, стойка пуста. Всю еду вычистили.

— Похоже, что-то произошло ночью, когда всё было закрыто, — заключаю я. — Закончили работу по расписанию и уже не открылись.

Или же выпечку расхватали через несколько дней после катастрофы, когда выживших охватило отчаяние. Одной из обещанных привилегий работы и путешествия на «Авроре» была настоящая еда от профессиональных поваров. Тем не менее на случай чрезвычайной ситуации на лайнере должны были иметься стандартные пищевые принтеры. И ко времени, когда в этих устройствах иссякнет сырье, любая выпечка уже должна превратиться в труху или плесень.

Бессмыслица какая-то.

— Мятеж, как предполагал Нис? — заговаривает Кейн. — Или беспорядки?

Воллер рядом переворачивается, меняя руку, которой держится за стенку на входе в атриум.

— Все может быть, — соглашается он. — Вот только где, нахрен, люди-то? Даже если все отчалившие спасательные капсулы были забиты под завязку, все равно где-то должны оставаться… сколько же, сотни две тел?

Я морщусь, однако замечание верное, как ни досадно это признать. Можно допустить, что пассажиры на нижних уровнях укрылись (и впоследствии погибли) в каютах. Но здесь? Атриум можно было изолировать — однако этого не сделали. Какова вероятность, что в момент неизвестного катастрофического события здесь никого не было?

Осматриваюсь повнимательнее и замечаю менее очевидные признаки беспорядка. В нескольких местах мраморные плиты расколоты и пробиты, словно по ним стучали чем-то тяжелым. На одном из светлых кожаных диванов красуется какое-то темное пятно — может, еще один кровавый отпечаток, либо же просто кровь. Поодаль плавает электрический провод, завязанный петлей, а рядом с ним вдребезги разбитый деревянный стул и клюшка для гольфа, сломанная пополам и с торчащим подобно заточке металлическим концом.

— Мы здесь не для того, чтобы расследовать, — заявляю я, напоминая об этом и себе, и остальным. Конечно же, трудно не выдвигать версии и предположения, находясь прямо посреди величайшей нераскрытой загадки столетия, которая, вопреки близости, отнюдь не становится хоть сколько-то яснее. — Этим пускай занимается «Верукс», когда получит корабль обратно.

— Чушь, — бурчит пилот. — Он наш.

— Идем дальше, — игнорирую я его.

— Кэп, подожди. Стойте, — возбужденно вмешивается Нис. — Посмотрите налево. На лестницу.

Только тогда я обращаю внимание на лестницу почти по центру атриума — безукоризненную бело-золотую спираль, ведущую на верхние уровни. Она словно плавает в пространстве — разумеется, это лишь оптическая иллюзия, однако в невесомости еще более впечатляющая.

— Ну и что я должна… — начинаю я.

— Скульптуры Траторелли, — говорит системщик.

— Чего-чего? — опять недоволен Воллер.

Нис вздыхает.

— Да Траторелли же, скульптор! «Сити-Футура» заказала ему две скульптуры специально для «Авроры». Вариации на тему эмблемы лайнера. — Он смолкает, затем уточняет: — Что-то вроде летящего ангела.

Описание пробуждает у меня смутные воспоминания, что-то из тогдашних новостей.

— Эмблему можно увидеть повсюду: на стенах, столовых приборах, — продолжает системщик, — но скульптуры уникальны и представляют собой комплект. «Грация» и «Скорость».

Для претензии и вправду лучше не придумать.

— Молодец, Нис, — отзываюсь я.

— И вскоре после изготовления скульптур Траторелли умер, а значит, их ценность возросла еще больше, — добавляет Нис.

— Еще лучше, — соглашается Воллер.

— И где же они? — спрашиваю я.

— Хм, а вот здесь закавыка. Вы пилу, часом, не прихватили?

— Не-а, — тяну я. — Навряд ли у нас даже… — Тут до меня доходит, и я осекаюсь. — А что такое?

— Эти скульптуры, они, э-э… вроде как приделаны к лестнице. Одна наверху, другая внизу. На таких высоких штуках… постаментах, что ли.

Основание лестницы находится вне поля нашего зрения, однако над нижним витком винтовой лестницы я замечаю нечто смахивающее на кончики крыльев ангела. Насчет «высоких» Нис не ошибается.

Черт.

Воллер смеется. Просто потому, что он козел.

— Прекрасно, — изрекаю я. Пилить в невесомости, с пилой или без, практически невозможно — ни веса, ни рычага.

— Плазменный бур, — напоминает мне Кейн.

— Ах да, точно, — соглашаюсь я. — Воллер, давай-ка посмотрим, что там можно сделать.

Мы вдвоем осторожно пробираемся по атриуму, отталкиваясь от диванов и кадок с растениями.

Скульптура Траторелли обнаруживается в указанном месте и в полной целости. Это изящная женская фигурка, стоящая на кончиках пальцев и изогнувшаяся назад, со сведенными за спиной крыльями, словно в полете. Обнаженное тело женщины свободно облегает ткань, нечто вроде тоги, однако одна грудь оголена. Ну еще бы, как же иначе-то.

Нис ахает и радостно смеется.

— В жизни она еще прекраснее!

Не могу не согласиться. Она, «Грация и Скорость» — или, возможно одна из них «Грация», а другая «Скорость» — выглядит невероятно, едва ли не пугающе правдоподобной. С такого расстояния я даже различаю очертания ее широких скул и каждый завиток развевающихся волос. А изгиб спины и отведенные для взмаха крылья передают напряжение убедительнее некуда, даже тонкая улыбка на лице кажется скорее вымученной гримасой. И еще эта морщинка на лбу, в остальном совершенно гладком…

Если имена отдельные, эта, пожалуй, «Скорость».

Скульптура приделана к деревянному основанию на балясине в начале лестницы. Кончики ее крыльев возвышаются примерно на метр над моей головой — а я даже не стою на полу.

Я нащупываю отвертку. Может, бур и не понадобится, если удастся отыскать крепеж основания. Очень не хотелось бы повредить скульптуру.

После минутного осмотра я обнаруживаю искусно скрытые винтовые отверстия, и еще пять минут уходит на удаление замазки над ними. Работа требует обеих рук, так что держаться мне нечем.

В какой-то момент я надавливаю слишком сильно, отвертка соскальзывает, и по инерции меня тут же начинает относить от постамента.

Ухватившись за балясину, Воллер цепляет меня за страховочную петлю на скафандре и подтягивает обратно.