Под «мы», по-видимому, подразумевается «Верукс». Я щурюсь на него и выдавливаю:

— Это не моя рекомендация.

Лучше всего им держаться подальше от «Авроры».

— Что ж, после того шума, что подняла пресса по поводу вашего внезапного прибытия, никакое другое решение невозможно, — объясняет Макс, проявляя первые признаки раздражения.

Я качаю головой.

— Что бы ни находилось на борту «Авроры», пускать это сюда ни в коем случае…

— Вы ссылаетесь на «присутствие», которое якобы ощущали на корабле во время исследований, на проведение которых у вас не было права, — не скрывая скепсиса, снова заговаривает Рид.

Я смотрю на Макса, надеясь на его поддержку, но он лишь вскидывает руки, уступая инициативу коллеге.

— Вы же понимаете, как удобно все складывается в вашей истории, — продолжает тот. — Вам и вашей команде попадается самая крупная и самая скандальная находка за всю историю пилотируемых космических полетов, как раз перед самым вашим увольнением с должности капитана. — Следователь загибает один палец. — Остальные обзавелись работой на других кораблях, но вот вашу заявку на получение кредита для открытия собственной транспортной компании отклонили. — Второй палец. — У вас не было ни денег, ни будущего, кроме бесперспективной канцелярской работы, этой брошенной вам административной косточки. И вдруг из всей вашей команды, чтобы рассказать об этой величайшей находке, спасаетесь только одна вы. — Еще два пальца. — Что означает, что лайнер целиком принадлежит вам одной. — Он загибает последний палец, после чего разжимает получившийся кулак.

Вот только моей изначальной доли — пятой части из десяти процентов за найденный корабль — для осуществления моих целей оказалось бы более чем достаточно. И с практической точки зрения убийство команды ради получения всего вознаграждения — да еще возложение вины за это на некую загадочную сущность — было бы не только излишним, но и невероятно усложнило бы ситуацию, раз уж я очутилась в Башне. Однако это не тот ответ, что желает услышать Рид Дэрроу. Поставить галочку напротив моей фамилии ему определенно хочется в другой графе.

— А вы когда-нибудь видели, как человек совершает самоубийство плазменным буром? Или выдавливает себе глаза? — спрашиваю я. — И то и другое удобным при всем желании не назовешь.

— И все же вам самой каким-то чудом удалось спастись. Причем «единственная выжившая» стоит радом с вашим именем не в первый раз, не так ли? — Вопрос, надо полагать, Рид считает риторическим.

Меня пронзает ощущение предательства — холодное и острое, словно нож в глотку. Я-то думала, что все это позади. Мой взгляд устремляется на Макса, однако мужчина лишь сосредоточенно разглядывает свои руки.

— На станции Феррис вы нарушили режим карантина, объяснив свое поведение тем, что вас якобы позвал из-за ограждения в закрытый сектор кто-то из детей колонистов, — зачитывает по имплантированному коммуникатору следователь.

Бекка. Она так и стоит у меня перед глазами. Маленькая, бледная, в мешковатой белой ночной сорочке в синий цветочек. И босая, со взмокшими от пота темными волосами. Однако глаза ее лукаво поблескивали, когда она манила меня из-за ленты в модуль, где проживала ее семья.

Помню, на меня произвело впечатление, как быстро и бесшумно подружка проскользнула через шлюз. Как будто даже и не открывала его.

Однако Рид прав. Я пошла за девочкой. Я уже несколько дней не видела ее ни на работах, ни в нашей импровизированной школе. Все на станции переживали за ее семью — и остальных из того отсека. Они там умирали. Вот я и обрадовалась, увидев, что с Беккой все в порядке. И решила, что опасность миновала, раз она выбралась из постели и подошла к ленточному ограждению.

— Правда, к тому времени девочка уже была мертва. Более суток, — продолжает Рид.

Я крепко зажмуриваюсь, чтобы унять поднимающуюся внутри дрожь.

— Мне было одиннадцать, и я провела одна в этом модуле целый месяц. Мои воспоминания…

— После спасения? Возможно. На ваших воспоминаниях вполне мог сказаться шок или посттравматический… что-то там. — Рид машет рукой, разом отметая годы терапии, многочисленные экспертные заключения и планы лечения. — Вот только вы рассказали об этом еще до того, как все умерли. Ваша мать занесла в свой журнал обстоятельства нарушения карантина.

Я так и застываю при упоминании матери. Совершенно не помню, что говорила ей про Ребекку. События последних дней на Феррисе для меня словно в тумане.

— Когда вас обнаружили спасатели, вы сказали им, будто подать сигнал вам помогла мать. Вы сами должны прекрасно понимать, почему это невозможно.

Потому что я наблюдала, как мама умирает, еще за несколько недель до прибытия спасателей. Ее легкие наполнялись жидкостью, пока она не захлебнулась.

Вот только… Я помню, как она нашептывала мне на ухо. Как ласково гладила по голове. И то и другое гораздо позже того, как я оставила ее тело в медицинском модуле.

«Спутанные воспоминания и выдумки травмированного ребенка ради собственного утешения». Вот что это было. Все медицинские заключения сводились к этому.

Я не сдаюсь и поворачиваюсь к Максу.

— На том гребаном корабле что-то есть. Если он движется сюда, «Верукс» должен его уничтожить.

— Вместе со всеми уликами ваших преступлений, — огрызается Рид. — Неужто вы вправду пытаетесь нас убедить, будто некая форма инопланетной жизни…

— Где сейчас «Аврора»? — упорствую я, игнорируя младшего следователя. — Она следует какому-то курсу или просто дрейфует после начального ускорения? Курс корректировался? — Последнее подразумевало бы участие человека или навигационного компьютера. Если нет, космолайнер, возможно, просто идет по курсу, заданному Воллером. Еще до того, как… — Вы пытались установить связь?

Макс ерзает на стуле, и пластик под его весом жалобно скрипит.

— Сначала нам необходимо дослушать ваш рассказ, Клэр. — Выглядит он усталым. Или же смирившимся с чем-то мне неизвестным.

— Но я уже рассказала все, что помню! Я не убивала свою команду! — срываюсь я на крик. Медсестра немедленно поднимается из-за стойки, чтобы направиться к нам.

Макс, однако, жестом велит ей оставаться на месте.

— В том-то и дело, Ковалик, — живо подается вперед Рид. — Откуда вам знать, если вы ничего не помните? Вы утверждаете, будто из-за этого существа на борту все посходили с ума — но с чего вы решили, что сами-то не рехнулись?

Я открываю рот, однако произнести что-либо не в силах.

— Вы и без того представляетесь крайне склонной к… неуравновешенному поведению, скажем так, — указывает Рид.

Где-то у меня разболтался винтик. Вот что он говорит. Я невольно разражаюсь истеричным смехом. Смехом отчаяния.

Проблема в том, осознаю я с возрастающим ужасом, что следователь может быть прав. Ведь мне никак не доказать, что мои воспоминания соответствуют действительности. А вдруг даже те немногие, что у меня сохранились, — ложные? Вдруг я просто вообразила все разговоры и события? Всех людей? Подобное прежде случалось. Не только с Беккой.

Из-за препаратов в организме все кажется мне размытым, подернутым дымкой, а значит, рациональное мышление запросто может меня подвести. Помещение внезапно пускается в пляс, и меня куда-то несет. Словно корабль стремительно падает на скалы. Я подтягиваю колени к груди, пытаясь удержать себя в руках. Я не могу дышать, не могу…

Легкие словно заклинивает, и я слышу свои судорожные вдохи. Вот только это не помогает.

— Клэр, — доносится вдруг до меня спокойный голос Макса. Затем чуть резче. — Клэр!

Я с усилием поднимаю на него взгляд.

— Закончите свой отчет, — говорит он.

Но я уже качаю головой. Меня всю трясет, я только и хочу, что вернуться в палату.

— Закончите отчет, — повторяет он, — и я расскажу о курсе «Авроры» и что нам известно на данный момент.

Рид удивленно раскрывает рот, готовый возразить, однако Макс бросает на него предостерегающий взгляд. Младший следователь крякает от досады, но дальше этого его протест не идет.