Уязвленная, я отшатываюсь.

— Благодарю за характеристику, док. — Сердце мое вот-вот пробьет скафандр, не то что грудную клетку, и я заставляю себя сделать глубокий вздох, чтобы показатели жизнедеятельности не инициировали сигнал тревоги еще до моего выхода из ЛИНА.

Против ожиданий, Кейн вовсе не принимается изводить меня насчет моей мифической жажды смерти — с чего это все решили, будто мне действительно не хочется жить? — но скрещивает руки на груди и многозначительно смотрит на меня.

— Одной слишком рискованно. Да ты сама бы никого без напарника не отпустила.

Я пожимаю плечами, насколько только это возможно в обтягивающем скафандре.

— Потому что я несу ответственность за безопасность своей команды.

— Включая и себя саму, — возражает механик. — Страховочным тросом в такой вылазке воспользоваться нельзя, и в случае чего втянуть тебя обратно мы не сможем. — Он запускает пятерню в шевелюру. — А внутри лайнера наверняка одна сплошная потенциальная опасность. Ты можешь застрять в обломках или порвать скафандр… — Тут Кейн смолкает и становится еще мрачнее. — Или что похуже.

— Похуже? Например? — Задохнуться от микроскопического разрыва в скафандре, прежде чем я успею вернуться, уже достаточно скверно. Не то чтобы это обязательно случится. Я только и делаю, что выхожу с уймой заплаток на скафандре. Как и все остальные. У Кейна просто приступ паранойи.

Или гиперопеки. Даже не пойму своего отношения к проявлению его чувств. Стрелка замерла на шкале где-то между раздражением и ностальгической признательностью. Давненько обо мне так не беспокоились.

Кейн раскрывает было рот, но тут в коридоре появляется Воллер и энергично топает к нам.

— Капитан одна не пойдет, — заявляет он.

Механик колеблется, но быстро решает, что даже такой союзник лучше, чем никакой.

— Вот видишь? — разводит он руками. — Даже Воллер считает, что это слишком…

Однако пилот устремляется мимо нас и, бросив на пол возле кучки моих мешков еще парочку, снимает с крючка скафандр.

— Парная работа, верно?

Мне требуется лишняя секунда, чтобы переварить смысл его слов. Просто потому, что я поверить в это не могу, несмотря на подтверждение прямо перед носом.

— Нет, — наконец произношу я сухо. — Ни в коем случае. Никуда ты не пойдешь.

Кейн встает перед Воллером.

— Если кто и пойдет с ней, то только медик. А ты — пилот. Ну что ты будешь делать, если что-нибудь случится?

Меня охватывает раздражение.

— Я прекрасно справлюсь сама! Случись что или нет!

В ответном взгляде механика читается досада.

— Ты же капитан, должна хоть сколько-то соображать! Нельзя соваться в потенциально опасную ситуацию без напарника.

— Значит, ты помнишь, что я здесь главная?

— Вот-вот. — поддакивает Воллер.

— О нет! Только не ты! — огрызается на него Кейн.

Мне уже кажется, что пилот ответит ему ударом, однако тот лишь изображает милую улыбку. Что немедленно приводит меня в ярость. Воллер явно что-то затеял.

— Она — капитан, а ты — заместитель. Вдвоем вам нельзя, — заявляет он, сама рассудительность. Хотя всякий раз, когда поднималась тема иерархии командования на ЛИНА, Воллер неизменно указывал, что «технически» пилот является заместителем капитана. При том что двух заместителей быть не может, хоть бы и «технически». В противном случае получается не командная вертикаль, а какой-то круг. — Лурдес боится, а Нис и вовсе с катушек слетает, когда ему приходится выбираться из своей компьютерной пещеры.

Тут он прав.

— Значит, остаюсь я, — подытоживает Воллер, после чего усаживается на вещевой контейнер и принимается натягивать скафандр.

— Мне не нужен сопровождающий, — рявкаю я синхронно со вздохом Кейна.

— А ты разве знаешь, как вытащить «черный ящик»? — осведомляется пилот, насмешливо вскинув брови.

«Черный ящик» — устаревший термин, сохранившийся еще со времен зари авиации. Это независимое регистрирующее устройство, копирующее данные с навигационного компьютера и вахтенного журнала, а также сохраняющее записи переговоров на мостике, данные с климатической установки и тому подобное.

Другими словами, это именно то устройство, которое расскажет «Веруксу», что же произошло на «Авроре».

Как я и обещала Лурдес.

Вот же, мать твою. Я раздраженно тру лоб, совершенно позабыв про подшлемник, в результате чего он безнадежно сбивается набок.

— Так. Ладно, — говорю я, пряча обратно волосы. «Черный ящик», по крайней мере, послужит прекрасным свидетельством для нашей заявки по Закону находки. — Кейн, ты за главного в мое отсутствие. Воллер…

— Эй, кэп! — доносится вдруг из интеркома голос Ниса. — Думаю, прежде чем ты отправишься на лайнер, нужно подобрать аварийный буй и отключить его. Он километрах в трех по носу.

— Я могу сделать это, — немедленно отзывается пилот, и снова мне не отделаться от ощущения, что он чересчур услужлив. И от этого становится немного не по себе.

— Зачем? Нис, это же просто чертов сувенир!

Вместо него отвечает Кейн.

— Потому что, если кто-то еще поймает сигнал и решит его проверить, на борту «Авроры» ты ничего не сможешь сделать. — Он вскидывает руку, предупреждая мои возражения. — Знаю, маловероятно, и все же. Других анализаторов, допустим, здесь и нет, но утильщики шныряют повсюду.

Утильщики, которые обычно вооружены до зубов и куда больше озабочены возможностью безнаказан но поживиться, чем соблюдением приличий. С этих станется выпотрошить «Аврору», захватить ЛИНА, чтобы мы не донесли на них, и оставить здесь умирать. Или сразу же перебить нас.

Кейн прав, как бы мне ни хотелось обратного. Потому что если бы он ошибался насчет радиобуя, то мог бы ошибаться и во всем остальном. В том числе насчет нашей вылазки.

— Ладно, — вздыхаю я. — Сначала займемся буем.

Я ожидаю бурю негодования, хотя бы недовольного ворчания, однако после секундной заминки следуют утвердительные отклики. Затем Кейн принимается что-то искать в одном из шкафчиков вдоль стены, а Воллер — не исключаю, впервые в своей жизни — безропотно встает и в натянутом до пояса скафандре отправляется обратно на мостик. Их молчаливое согласие следовало бы считать победой — по крайней мере, никто не стал спорить с капитаном, — вот только с моей стороны это в лучшем случае вынужденная уступка.

— Вот, — говорит механик, протягивая мне черный пластмассовый кейс.

— Плазменный бур? — хмурюсь я. Этим инструментом мы пользуемся довольно редко, если требуется проделать отверстия в корпусе маяка комсети. — Зачем?

— Потому что другого оружия у нас нет, — отвечает Кейн и мрачно поджимает губы.

Я смотрю на него во все глаза.

— Ты думаешь, Воллер…

— Нет-нет, — мотает он головой. — Не Воллер.

— Да там же ни одной живой души не осталось! — Отпихиваю кейс, однако Кейн и не думает уступать.

— Этого мы не знаем. — Он откидывает крышку и вытягивает закрепленный на основании ручки бура ремешок, пристегиваемый к скафандру. — Климатическая система не функционирует в помещениях, которые нам удалось разглядеть, но это не значит, что она не работает повсюду.

— Что, протянула целых двадцать лет? — недоверчиво посмеиваюсь я. — Запасы воды и продовольствия на такой срок не…

— А для одного-двух человек, при тщательно вымеренных нормах? — Поколебавшись, Кейн добавляет: — Да еще с таким запасом протеина, если они совсем отчаялись?

Протеин. Наполненное новым и куда более зловещим смыслом, передо мной встает зрелище вмерзшей в лед отчлененной руки.

— Подобное порой случается, — напоминает Кейн.

Однако история Марса мне прекрасно известна — возможно, даже лучше, чем механику. Трагедия на Феррисе была отнюдь не первой.

— «Дедал», — киваю я.

Около восьмидесяти лет назад одни из первых марсианских колонистов — из состава научной экспедиции под названием «Дедал» — оказались в ловушке, когда из-за стычек развязавшейся первой Корпоративной войны остановились производство и поставки деталей шаттлов, которые требовались и без того испытывавшему трудности НАСА для доставки продовольствия. Несколько неурожаев в примитивных оранжереях «Дедала» неминуемо привели к голоду, а потом НАСА и вовсе потеряло с ними контакт. Когда же годом позже «Сити-Футура» и «Верукс», эти два победителя в том раунде раздувания цен и коррупции в авиакосмической промышленности, наконец-то прибыли на собственных кораблях на станцию… положение там было скверным. Скверным, как в старом добром Джеймстауне, первом поселении англичан в Северной Америке. Большинство колонистов умерли от голода. Несколько выживших ради спасения решились на отчаянные меры и питались всем, что могли найти.