Маша вспомнила его признание и мысленно взмолилась, чтобы он не ляпнул маме о своих проблемах с вождением. С той сталось бы выйти из машины, а Маше хотелось по возможности оттянуть момент, когда они с мамой останутся наедине.
— Машину — год, — коротко ответил Крестовский.
— Почему вы перебрались сюда?
— Мы — это я или мы вместе с отцом? — уточнил Крестовский, посмотрев в боковое зеркало со стороны водителя, перед тем как перестроиться.
По профилю мамы Маша видела, что та злится. Однако заговорила она ровным голосом. Правда, со своей особой интонацией — для недалеких студентов.
— Меня интересуете вы, Роман. Ваш отец с моей дочерью, к счастью, не общается.
Маша открыла было рот, чтобы вмешаться, но не решилась. Крестовский ответил не сразу, видно, в первую очередь выстроил фразу в голове:
— Я приехал потому, что отец решил перебраться в Москву.
— Не пожалели? — По насмешливому тону мамы было ясно, что ее вопросы продиктованы единственным желанием — уязвить.
— Нет. — Его тон можно было бы с легкостью посчитать пренебрежительным.
Еще неделю назад Маша сама бы на это купилась, как купилась сейчас мама. Та смерила Крестовского неприязненным взглядом и отвернулась к окну. Маша тяжело вздохнула и попыталась поймать взгляд Крестовского в зеркале заднего вида, но он теперь неотрывно смотрел на дорогу. Маша откинулась на сиденье и тоже отвернулась к окну, размышляя о том, как ей теперь быть, как общаться с мамой, как ее теперь называть.
Вдруг откуда-то раздалась вторая сюита Баха. Маша вздрогнула и хлопнула себя по карману, однако звук доносился из маминой сумочки.
— Дмитрий, — оповестила мама, передавая Маше трубку.
Маша бросила взгляд на отражение Крестовского, но тот все так же смотрел на дорогу, будто происходящее его не касалось.
— Алло, — прикрыв трубку рукой, произнесла Маша.
Конечно, лучше было бы не отвечать на звонок, потому что ей нужно было как-то оправдываться за ужин с Крестовским, а сейчас был не самый удачный момент, но проигнорировать вдруг объявившегося Волкова она не решилась.
— Маш, — голос Димки звучал настороженно, — говорить можешь?
— Не очень, — призналась Маша.
— Не можешь или не хочешь? — к ее удивлению, спросил Волков.
— Не могу. Я тебе перезвоню, как до дома доеду.
Маша почувствовала на себе взгляд и посмотрела в зеркало заднего вида. Крестовский тут же вернул свое внимание на дорогу.
Сбросив звонок, Маша засунула телефон в карман. Крестовский включил радио, и в машине негромко зазвучал рейв. Маша такое не слушала, она же правильная девочка. В ее доме играли классическая музыка и душещипательная попса. Она правильная девочка… И теперь ей нужно было решить, как жить дальше.
Въезд во двор их дома перегородила машина скорой помощи, поэтому Крестовский высадил их чуть поодаль. Маша распахнула дверь и попыталась выйти, но ремень безопасности не позволил. Пока она возилась с застежкой, Крестовский успел обойти машину, по очереди открыть двери для мамы и для Маши и, склонившись над Машей, отстегнуть замок ремня.
— Спасибо, — прошептала Маша почти в самое его ухо.
Он лишь кивнул в ответ. Зато подал руку, помогая выбраться из машины, и на этот раз Маша ее приняла, испытывая мстительное удовольствие оттого, что это увидела ее мама.
Крестовский нейтральным тоном пожелал им доброго вечера, сел в машину и рванул с места так, будто стартовал на этапе Гран-при «Формулы-1».
Маша направилась к подъезду, внутренне готовясь к апокалипсису. Она опасалась, что разборки начнутся сразу, как только они войдут в квартиру, однако мама, разувшись, отправилась на кухню, хлопнула дверцей шкафчика и включила чайник. Маша сбежала в свою комнату, так и не решив, что сказать. В душе было столько всего, что стоило начать злиться на маму, как тут же выползал стыд за свое происхождение, злость на то, что от нее скрывали правду, вина перед матерью за то, что так и не добилась от нее истинных причин нелюбви к Крестовскому. Забравшись на кровать и прижав к себе старого плюшевого медведя, Маша думала о том, что на самом деле она очень-очень маленькая для той бездны, которая разверзлась в ее душе. Хотелось плакать, шоколада и никогда никого не видеть. Разве что… Крестовского. Потому что он знал правду и при нем можно было выплакаться. При Димке Маша не смогла бы: и стеснялась, и берегла его.
Взяв в руки мобильный, Маша открыла чат с Крестовским. Хотела поблагодарить его за то, что выслушал, но вдруг подумала, что все время пишет и звонит ему первая. К клубку неприятных чувств добавилось еще чувство стыда за свою навязчивость.
Открыв чат с Димкой, Маша долго смотрела на свое последнее сообщение: «Я знаю про фото, позвони мне» — и все никак не могла нажать на вызов. Сил на то, чтобы объяснять ужин с Крестовским, просто не было. Когда мама постучала в комнату, Маша вздохнула едва ли не с облегчением, потому что так и не набралась храбрости для звонка Димке.
Мама успела переодеться в домашнее платье, Маша же к этому моменту сняла лишь влажные носки. В их доме было заведено переодеваться после улицы, и Маша ожидала, что мама сейчас сделает ей замечание, однако та ничего не сказала, прошлась по комнате, поправила стопку черновиков от реферата на столе, занавеску и только потом повернулась к Маше:
— Как много ты слышала?
— Достаточно, — ответила Маша, и в ее голосе против воли появился вызов.
Мама вздохнула, однако не стала уточнять. Вместо этого развернула компьютерный стул и села лицом к Маше.
— Я влюбилась в него. Так сильно, что ничего и никого вокруг не видела. До этого жила лишь учебой, а потом встретила его и едва университет не бросила.
Маша, готовая к чему угодно, кроме исповеди, затаив дыхание прижала к себе медведя. Она никогда не видела маму такой: потерянной, испуганной и глубоко несчастной. Против воли в душе поднимались жалость и желание защитить любимую маму от боли, не заставлять ее ворошить прошлое. Вот только одновременно с жалостью что-то злое в душе Маши твердило о том, что мама это заслужила своим обманом. Пусть теперь оправдывается. В первый раз Маша чувствовала, что почти ненавидит ее.
— Лев был ярким, остроумным, веселым, душой компании. Ну что я тебе рассказываю? Ты же видела его сына. Бывает же так — копия. — Мама нервно усмехнулась и продолжила: — Когда он обратил внимание на меня… это было чудом. У нас завязался бурный роман. Ночные свидания, прогулки по городу, рестораны, цветы… Знала бы ты, сколько цветов он мне дарил! Твой отец за всю жизнь столько не подарил.
Маша закусила губу, чтобы не сорваться. Отец любил маму. И цветы здесь были совершенно ни при чем. А еще она вдруг поняла, что мама живет в своем прошлом, даже не пытаясь из него вылезти. Иначе заметила бы, что сходство Романа со Львом ограничивается исключительно внешностью. «Душа компании…» Разве это про него?
— А потом все разом рухнуло. Оказалось, что я беременна. Он сказал, что мы поженимся, радовался, как ребенок. Но поговорил с семьей и разом стух. Стал говорить, что мы можем сбежать из дома, еще какую-то ересь. Но я не собиралась сбегать. Я не хотела прятаться, будто я преступница. Я поговорила с его матерью, хотя он и был против. Она оскорбляла меня, унижала… Говорила, что я хочу змеей проползти в их приличную семью. С тех пор он пропал. Мобильных тогда не было. Раньше он всегда сам звонил мне на вахту общежития, а после случившегося перестал. Я раздобыла его домашний номер. Но он не подходил к телефону. А спустя две недели он уехал, и больше я о нем не слышала.
Мама замолчала, глядя на сцепленные на коленях кисти. Маша же смотрела на нее и понимала, что чувство жалости перевешивает. Чертова жалость, которая не давала даже как следует разозлиться. И с Волковым всегда так было.
— У меня был выбор: бросить институт и лишиться всех перспектив или сделать аборт. Я выбрала второе.
Мама подняла голову и посмотрела на Машу с вызовом. Маша зажмурилась. Слушать исповедь мамы оказалось неожиданно больно.