В бинокль Горбачёв увидел крошечную черточку на поверхности воды, поднявшую неправдоподобно большие белые усы бурунов. Командир БЧ-2 Нефёдов быстро дал установку на носовые орудия главного калибра, которыми командовали асы своего дела — старшины-комендоры Нилов и Шишкин. После второго залпа над морем взметнулся яркий сноп пламени взорвавшегося бензина, сменившийся чёрным дымом, постепенно тающим в воздухе. Как не вглядывались в горизонт, никаких следов катера обнаружить больше не могли.

Подходя к «Минску», Горбачёв предполагал, что «Ленинграду» придётся буксировать своего подорванного однотипного собрата. И облегчённо вздохнул, когда выяснил, что «Минск» намерен следовать собственным ходом, а от «Ленинграда» требуется лишь навигационное лидирование...

— Слева по носу самолёт противника! — раздался крик сигнальщика, заставивший от неожиданности вздрогнуть всех на мостике лидера. Капитан 3-го ранга Горбачёв вскинул бинокль. В светлеющем небе, хорошо проецируясь на фоне редких облаков, лениво плыла «рама». Шла она с востока на запад. Видимо, возвращаясь на аэродром после разведывательного полёта.

Сотни глаз следили с палуб и надстроек кораблей, как «рама», казалось бы, не обратив на отряд никакого внимания, прошла мимо и исчезла во мглистой дымке западного горизонта.

С мостика транспорта «Казахстан» капитан Калитаев увидел, как один из катеров МО, державшийся около «Ленинградсовета», направился к его судну. С катера в мегафон передали на транспорт приказ сниматься с якоря и следовать в кильватер «Ленинградсовету».

Впереди «Ленинградсовета» готовились начать движение четыре катерных тральщика.

Калитаев приказал начать съёмку с якоря, которой руководили его старший помощник Александров и боцман «Казахстана» Гайнутдинов, находившиеся на баке.

Погода была прекрасная. Слабый двухбалльный ветер, сменивший ночью своё направление, задувал от веста. Море было спокойным. На небе кудрявились редкие белые облака. Видимость была хорошей.

Кроме Калитаева на мостике «Казахстана» находились: третий помощник капитана Русаков — на левом крыле мостика, второй помощник Загорулько,— на правом крыле. На руле стоял матрос 1-го класса Ракитин. Помполит Желтов отдыхал в штурманской рубке. Официально до 08:00 вахтенным был старший помощник Николай Александров, руководивший на баке съёмкой с якоря.

Наконец дали ход и малым ходом двинулись за «Ленинградсоветом». Старший помощник Александров попросил у капитана разрешения вернуться на мостик и продолжать выполнять свои обязанности вахтенного штурмана, но Калитаев приказал ему оставаться на баке и вести наблюдение за плавающими минами.

Вскоре идущие впереди «Ленинградсовета» тральщики подсекли мину, и она всплыла слева по курсу «Казахстана». Мину сносило вправо, и Калитаеву пришлось также положить руль вправо и на короткое время увеличить ход до среднего, чтобы быстрее оставить мину за кормой. В этот момент, как показалось Калитаеву, со всех сторон появились немецкие бомбардировщики, по которым немедленно со всех транспортов открыли зенитный огонь.

Калитаев находился в рулевой рубке впереди рулевого и жестами руки показывал ему, как править. Опытный Ракитин в других командах не нуждался, прекрасно разбираясь в движениях капитанской руки.

Все орудия и пулемёты, которыми был вооружен «Казахстан», находились ниже мостика и били вверх. Стоял страшный грохот. Капитан Калитаев не слышал докладов сигнальщиков и вообще ничьих голосов, всецело занятый управлением судна. «Казахстан» из-за вынужденного увеличения скорости хода опасно приблизился к «Ленинградсовету», а по корме его проходила мина. Иллюминаторы ходовой рубки не давали капитану нужного обзора.

Оставив у машинных телеграфов второго помощника Загорулько, капитан Калитаев решил перейти на верхний мостик, откуда был гораздо лучший обзор.

Грохот орудий и пулемётов и топот матросских ног, разбегающихся на боевые посты по верхней палубе, вывел из полусонного состояния военного корреспондента Михайловского, прикорнувшего было в одном из переполненных спасёнными кубриков учебного судна «Ленинградсовет». Вместе с другими он выскочил на верхнюю палубу.

Сорокапятки и пулемёты учебного судна палили куда-то в небо.

Слышались крики сигнальщиков:

— Слева по курсу самолёт противника!

— Прямо по курсу самолёт противника! Заходит в пикирование!

Михайловский и другие, высыпавшие на верхнюю палубу, стояли, задрав головы к небу, но никаких самолётов не видели. Некоторым казалось, что на удалении слышится завывание падающих бомб и гул авиационных моторов.

Зато все видели стоявшего на мостике в кожаном реглане старшего лейтенанта Амелько, рассматривающего что-то в бинокль.

Среди спасённых начались разговоры, выражающие удивление, что таким — пусть старым, но достаточно крупным судном — командует всего-навсего какой-то старший лейтенант. Наверняка неопытный. Потому что опытных старших лейтенантов просто не бывает. Именно по этой причине многие считали себя обречёнными.

Между тем, стрельба прекратилась так же неожиданно, как и началась. С мостика в мегафон дали команду всем очистить верхнюю палубу. Никто подчиняться этой команде не желал, продолжая настороженно вглядываться в пустое небо. Лёгкая дымка, стоявшая на горизонте, быстро рассеивалась под лучами восходящего солнца.

С мостика прошёл слух, что группа из шести немецких бомбардировщиков, по которым со всех судов открыли огонь, прошла на небольшой высоте со стороны правого борта и скрылась в восточном направлении.

«Ленинградсовет» продолжал идти малым ходом за тральщиками. За ним, держась на опасно близком расстоянии, покачивалась в бортовой и килевой качке громада «Казахстана». За «Казахстаном», несколько поотстав, дымил «Тобол». А совсем далеко — ещё какое-то судно.

Идущие впереди тральщики снова дружно взревели ревунами и подняли флажной сигнал «Прямо по курсу мины». Три мины, подпрыгивая на волнах, прошли с левого борта «Ленинградсовета». Конвой уклонился немного вправо и снова вышел на заданный курс. Один из катеров КМ, которых «Ленинградсовет» вёл на буксире, открыл пулемётный огонь, расстреливая мины.

Резко прогремели три взрыва, подняв над поверхностью залива тонны воды, принявшей форму огромных причудливых белых цветов.

Лейтенант Александровский со своего «эспээна»,[18] где он почти безотлучно находился, командуя зенитными орудиями правого борта крейсера «Киров», услышал визг ревунов и предупреждающие свистки, которыми идущие впереди тральщики сигнализировали о подсечении очередных мин.

Мины прошли с левого борта, провожаемые настороженными взглядами. Никто почему-то не думал их расстреливать. Но на крейсере, как всегда при виде плавающих мин, воцарилась какая-то почти ритуальная тишина, разорванная на этот раз громким криком сигнальщика:

— Справа за кормой самолёты противника!

Шестёрка «Ю-87» нагоняла отряд с кормы, держась на высоте около полутора тысяч метров. Как всегда бывало при появлении самолётов, Александровский забрался с ногами на своё сидение так, что его одетая в шлемофон голова высунулась из люка. Лейтенант следил за бомбардировщиками, отдавая предварительные приказы на орудия. Бронированный колпак СПН возвышался на правом борту крейсера, как бы господствуя над всеми зенитными орудиями и автоматами правого борта. «Юнкерсы» обгоняли отряд, явно норовя зайти в атаку из-под солнца, ослепительно сверкающего уже достаточно высоко над линией восточного горизонта. Его лучи били в глаза наводчикам зенитных орудий и корректировщикам огня.

Положение было крайне сложным. Крейсер и корабли охранения шли по узкой протраленной полосе и были почти полностью лишены свободы манёвра, столь необходимого при уклонении от авиабомб. Даже на Таллиннском рейде свобода маневрирования была куда лучше, чем сейчас. «Юнкерсы», как и предполагал Александровский, обогнали отряд, развернулись, а затем, построившись тройками, ринулись в атаку.