В начале 1942 года линия фронта существенно не менялась. Слабое звено в немецкой обороне найти было трудно. Деревянко порекомендовал организовать переход на участке бригады морской пехоты под командованием капитана первого ранга К. Д. Сухиашвили. Моряки стояли насмерть, оттягивая на себя значительные силы противника. И, конечно, гитлеровцы вряд ли предполагали проникновение в их тыл подразделений Красной Армии через этот рубеж.　

…Тревожно шумит лес. Над деревнями и над снежной равниной большого озера воет леденящий ветер. В жарко натопленной сторожке тепло и уютно. Никому из гитлеровцев не хочется выходить на трескучий мороз к озеру. И часовой жмется поближе к жилью.　

А если бы пошел к озеру, то увидел бы, как гуськом, затылок в затылок, мчались на лыжах в эту ночь по льду два десятка людей. Когда район, освещаемый ракетами и вспышками артиллерийских выстрелов, остался позади, Злочевский, разделив отряд на две группы, отправил каждую по своему маршруту. Круглова, Дмитриева и Морозова под видом беженок стали пробираться в Сошихинский район. Путь предстоял немалый.　

Накануне той памятной январской ночи Зоя послала письмо родителям. Чтобы успокоить мать, писала:　

Чувствую себя хорошо. Не болею… Если приедет Борис, передайте ему от меня привет и за меня крепко поцелуйте его…»　

В Гостенах разведчицы появились открыто. Дома Аню ждало горестное известие — в первые месяцы оккупации умерла мать. Отец встретил девушек приветливо, но порекомендовал:　

— Отоспитесь, отдохните день-другой и в ортскомендатуру на регистрацию. А то местная власть донесет немедля.　

— А что за власть, Дмитрий Степанович? — поинтересовалась Зоя.　

— Не власть, а напасть. Старостой у нас сынок одного раскулаченного мироеда. Уголовник. Одно спасенье — больно охоч до самогона. Вот и потчуем, чтобы лишней мороки не было. А так поборами разными задавил всех фашист.　

Ложась спать, Круглова распорядилась:　

— Завтра после полудня, Аня, проводишь Паню. Дескать, погостила малость и дальше поехала, к «тетке». По деревне пойдете, чтобы за вами побольше глаз наблюдало. А ночью приведешь ее обратно. Но так, чтобы ни одна живая душа вас не видела. Дня через два я и Аня побываем в ортскомендатуре и зарегистрируемся. Я перееду в Винокурово, а ты, Аня, как нас учили, пока затаишься, отцу и сестренке помогать по хозяйству будешь. Рацию сейчас спрячь, не ровен час.　

Когда Аня возвращалась с сеновала, ее остановил в сенях отец:　

— Не серчай на меня, дочка, за вопрос, но мне так легче жить станет, ответь: ты просто домой вернулась или с заданием?　

Аня растерялась, посмотрела на отца и тихо сказала:　

— С заданием.　

Больше Дмитрий Степанович ни о чем никогда не расспрашивал дочь, но незаметно старался во всем помогать ей.　

Прошло двое суток. Зоя с Аней собрались ехать в район оформлять право на жительство. Дмитрий Степанович запрягал лошадь, когда во дворе появился пьяный староста.　

— Ты кого, сукин сын, прячешь? — заорал он. — С Анькой твоей пришли две девки, а ушла одна. Да я за такое! — Водянистые, почти прозрачные глаза старосты стали наливаться кровью. Яростно засопев, он прохрипел: — Кажи другую девку!　

— Это я-то девка?! — раздался сердитый голос с крыльца. — Да как ты смеешь, скотина, меня так называть! Я — немка! Запомни — фрейлейн Байгер, — тут Круглова нарочно заговорила по-немецки.　

Из того, что девушка выпалила ему, староста понял лишь два слова — комендатура, гестапо. Этого было достаточно, чтобы он, сменив тон, пробормотал:　

— Поезжайте с богом, барышня. Зачем же жаловаться? Мы со Степанычем хорошие соседи.　

— Сосед хороший… Да чтоб тебя лихоманка скрутила, холуя фашистского! — никак не мог успокоиться Дмитрий Степанович после ухода старосты. Повернувшись к Зое, он с восхищением сказал:　

— Ну и отбрила ты его, дочка. Даже у меня душа чуть в пятки не ушла, когда ты по-немецки ругаться стала.　

— Отбрить отбрила, но ухо с ним надо держать востро. Мерзавец он, конечно, беспардонный, однако не без хитринки. Ну а сейчас поехали! С богом, — Зоя улыбнулась, как пожелала нам «власть-напасть».　

Немного прошло времени с тех пор, как группа Кругловой обосновалась в Сошихинском районе, а уже были переданы в штаб сведения о гарнизонах в Воронцове, селе Веча, о работе учреждений оккупационных властей на берегах Сороти.　

…Дороги, дороги. Поля вдоль большака на Остров. Перелески и кустарники, сквозь которые змейкой вьется старинный тракт иа Пушкинские Горы. Сколько раз проходила здесь разведчица! В зимние вьюжные вечера и тогда, когда весеннее половодье преграждало путь, «беженка Байгер» появлялась там, где находились на марше воинские части, где строились посадочные площадки для самолетов, где размещались группы и отряды карателей. Многое замечала и запоминала разведчица Байгер. Знание немецкого языка, умение держаться с достоинством открывали ей доступ к тому, что интересовало советскую разведку.　

Было невыносимо тяжело слышать, как простые русские женщины говорили ей вслед:　

— Носит тут всяких… Ишь выискалась бедная родственница…　

Но Круглова помнила строгий наказ: быть вне подозрений у врага.　

Однажды под вечер, обхватив рукой ствол могучей березы, Зоя с пригорка наблюдала, как наши самолеты бомбят оперативный аэродром гитлеровцев. Его строительство было закончено всего лишь день назад. Сегодняшней ночью она сообщила об этом в штаб. И вот результат.　

Неожиданно сбоку раздался негромкий голос:　

— Чему вы радуетесь, Байгер? Ведь это, кажется, вашим друзьям достается?　

Говорившая вышла из-за кустов. Бледное лицо молодой женщины озаряла улыбка. По всему было видно, что она чрезвычайно довольна работой советских летчиков.　

Овладев собой, Зоя сердито бросила:　

— Сама радуешься, видать, партизанка.　

— Радуюсь, хоть и не партизанка. А что, побежишь доносить? Ну что ж, пойдем вместе. Не хочешь? Странно…

Оставаться в перелеске дольше было опасно, и Зоя решила уйти. На прощание незнакомка сказала:　

— Слышала про тебя, фрейлейн, плохое, а сегодня видела, как ты вся светилась, когда аэродром бомбили наши самолеты. Знаешь что, давай познакомимся. Я — Людмила Филиппова из Острова. Будешь в городе — заходи. Меня там немцы тоже фрейлейн зовут. Ищи меня в офицерской столовой.　

— Зайду как-нибудь, — пообещала Круглова и заспешила к перелеску.　

По дороге к дому Зоя ругала себя за неосторожность, но возникшая симпатия к случайно встреченной молодой женщине не исчезала. Позже ей удалось кое-что узнать о Филипповой. В прошлом активная комсомолка. До войны якобы служила где-то на границе в воинской части. Есть маленький ребенок. Живет с бабушкой. Пользуется доверием гитлеровцев. «Конечно, одно с другим не вязалось, но оккупация многих надломила и всякое могло случиться», — думала Зоя, но интуитивно чувствовала, что не обманулась в человеке. Филиппова — вот она живая связь с Островом — решила разведчица, отвечая на вопрос Злочевского в счастливый день своего возвращения в родную часть.　

…Разбудил Зою грохот. Испуганно вскочила, бросилась к двери и… рассмеялась. За окном оглушительно гремел гром. Низкие тучи озаряли зигзаги молний. Посмотрела на стенные часы — полдень.　

— Выспалась наконец? — мягкий, певучий голос принадлежал старушке — хозяйке дама, еще с вечера напомнившей Кругловой чем-то ее мать.　

— Ой! Проспала, — смутилась Зоя.　

— Начальство бойца присылало, но будить не разрешило. Это и правильно. Сон, милая, лучше всякого лекарства. В старину говаривали: «Милая подружка — подушка. Выспишься — помолодеешь». Иди ополосни лицо да за стол. Я тебе картошечки поджарила и молочка припасла.　

— Спасибо, бабуля. Вы меня и так вчера вечером до отвала накормили.　

— Ну и слава богу, — старушка всхлипнула, — может, и моего внучка кто-нибудь приласкает.