— А сейчас?
— Портнихой в частной мастерской работает.
— Сникла?
— Вряд ли. Мне о ней Козловский хорошо говорил.
— Твой товарищ?
— Да. Из нашей группы. Был ранен. Отчаянный парень, — загорелся Алферов. — Если бы его вы видели в бою! Он ни фашистов, ни самого дьявола не боится.
— Ты лично с Назаровой не связан?
— Нет.
— Азбуку Морзе знаешь?
— Нет.
— Жаль. Морзе ее будто прямо-таки для нас, разведчиков, изобрел.
— Он был военный?
— Нет. Живописец.
— Жалко.
— Что не военный?
— Нет, что я раньше ее не изучил.
— А смог бы ты в Острове у надежных людей спрятать рацию?
— Запросто.
— Но не одну, а с радистом?
— Труднее, но можно.
— Вот что, Алферов, партизанское начальство удовлетворено твоей информацией о делах в тылу врага. Боем ты проверен. Но смог бы повоевать, применив другое оружие. Называется оно наблюдение и узнавание. Нам такие бойцы очень нужны, особенно в Пскове и Острове. Если ты согласен, то…
— Все сделаю, все выполню. Клянусь вам своей мамой, товарищ майор.
— Верю. Не подведешь. С сегодняшнего дня ты разведчик штаба фронта. Помни: одно из главных требований у нас — железная дисциплина и умение в любой критической ситуации не пасть духом. Умерь свой пыл. Во вражеский тыл направим скоро, а пока с тобой позанимаются наши товарищи. Поступишь в распоряжение старшего лейтенанта Петрова.
Вечером позвонил Тужиков:
— Что решили с Алферовым?
— Оставляем у себя, — ответил Злочевский. — Понравился. Подучим и в дело. Спасибо…
Из всех бед, которые могут свалиться на голову разведчика во вражьем стане, потеря связи — наисквернейшая. Ане Дмитриевой в июле удалось собрать ценные сведения для передачи в Центр: подразделения полевых войск гитлеровцев, размещенные в Сошихине, Воронцове, в Пушкинских Горах, одно за другим снимались с насиженных мест и отправлялись в Псков. Как сообщить об этом командованию? Почему не возвращается Круглова? Прибудет ли в Гостены радист? Может, стоит перейти за линию фронта или связаться с партизанами?
Аня очень нервничала. Но вот в одну из первых августовских ночей кто-то осторожно постучал к ней в окно. Девушка не спала. С вечера, когда она возвращалась из очередного похода к аэродрому, за ней увязался полицай. Был он пьян, но вел себя подозрительно: не приставал, как обычно, с любезностями, а расспрашивал про жизнь, намекал на то, что якобы связан с партизанами. Не он ли?
Услышав стук, Аня поначалу испугалась, но, быстро взяв себя в руки, накинула на плечи полушубок и вышла на крыльцо.
Перед нею стояло двое парней. Один из них подошел вплотную и тихо произнес:
— Привет от дяди Гриши.
— Рада вас видеть и привет слышать.
Фразы были паролем. Обрадовалась Дмитриева, пригласила ночных гостей в нежилую половину дома. Свет не зажгла. Спросила:
— Надолго?
— На рассвете уйдем. А сейчас, как те странники из одной байки, попросим: хозяюшка, нет ли попить, а то есть нечего.
— Простите, ребята, — спохватилась Аня. — Мигом исправлюсь.
Не прошло и пяти минут, как Алферов (это он назвал пароль) и его товарищ сидели за столом и аппетитно хлебали холодные щи. Владимир рассказал о том, что идет в Остров, а у другого разведчика — свой маршрут. Пожаловался: в дороге пришлось отстреливаться, нарвались на засаду, израсходовали все патроны. Аня предложила:
— Могу выручить. У меня в сене пистолет припрятан.
— Огромнейшая благодарность от лица службы, — повеселел Алферов. — А коль попадешь в Остров и появится острая нужда, разыщи мою мать. Зовут ее Антонина Германовна. Скажешь при встрече: «Привет от сына. Он вам пришлет кольцо с камнем». Запомни эти слова. Мама поможет.
Дмитриева вышла на крыльцо. Темная ночь еще окутывала деревню. Накрапывал теплый дождь. Вернувшись, сказала:
— Пока не рассвело. Дождь начался. Может, задержитесь на денек. Сарай наш с сеном на отшибе стоит.
— Нельзя, — ответил Алферов. Прощаясь, предупредил:
— Недели через две встречай тех, кого ждешь. Так велено передать.
* * *
В августе 1942 года Зоя написала письмо:
«Это письмо, вероятно, будет временно последним, так как такого случая больше не представится… Пока у меня все благополучно… Я очень убедительно вас прошу не беспокоиться обо мне, я по-прежнему перенесу все трудности. Путеводной звездой для меня будете вы. Чувствую себя сейчас прекрасно. Погода стоит замечательная, купалась сегодня, загорала. Я не знаю, увижу ли еще ту прекрасную жизнь, которую фашисты хотят от нас отнять, но сделаю все, чтобы сберечь ее… Целую вас, папочка и мамочка, крепко-крепко».
«Загорала… Купалась». Святая ложь. Письмо еще не дошло до Мошенского, а Зоя и Зина уже находились в тылу врага. Сколько раз перечитывала эти наспех написанные карандашом строчки Федосья Капитоновна! Читала, плакала и гордилась… А Григорий Васильевич уже не мог прочесть письма дочери. Смерть настигла его на работе…
Самолет У-2 доставил разведчиц на партизанский аэродром в Залужье, южнее озера Полисто. Здесь их ожидал капитан Смирнов с двенадцатью автоматчиками. На всей территории Ленинградского партизанского края шли ожесточенные бои с карателями. До непроходимых болот им тоже пришлось пробиваться с боем. А дальше по зыбучему мху и топким зарослям разведчиц повели два проводника.
Такой же темной ночью, как и та, когда приходил в Гостены Алферов, раздался долгожданный стук в окно и Аня в сенях оказалась в объятиях Зои. Опять вместе!
Следующей ночью Небылица (Бойкова) связалась с Центром. Первая радиограмма Байгер (Кругловой) сообщала о большом движении машин с солдатами и орудиями в сторону Ленинграда. Она подтвердила донесения спецгрупп Мыхасика и Анипкина, вышедших, на связь несколько раньше. Им удалось ускользнуть от карателей, прорвавшихся в партизанский край.
Маргарита Максимова
Анатолий Запутряев
Надежда Федорова
Татьяна Ланькова
Раскрытые тайны
Быть твердыми в дни испытаний,
Быть зоркими в темные ночи.
АЛЕКСАНДР РЕШЕТОВ
Жизнь в Киверневе замирала с наступлением темноты. Оккупанты запрещали зажигать в домах свет — деревня расположена рядом с шоссе Остров — Порхов, одной из дорог, по которой часто направлялись подкрепления войскам, осаждавшим Ленинград. Да и сами жители Кивернева не стремились зажигать огонь. Не ровен час, увидев свет в окне, нагрянут гитлеровцы, и тогда подавай самогон и еду. Ночь несла сон — избавление от кошмарной жизни днем под наблюдением блюстителей «нового порядка», насаждаемого фашистами.
Не сразу ложился спать в деревне лишь староста. Плотно завесив окно одеялом, он зажигал лампу и начинал что-то записывать в замусоленную тетрадь. Частенько вынимал из карманов полушубка смятые немецкие марки, советские деньги, тщательно разглаживал их и прятал за божницу. А потом, погасив свет, долго ходил по скрипучим половицам и бубнил, бубнил. За постоянное недовольное брюзжание его и прозвали Зюзей.
В деревне Зюзю недолюбливали еще в довоенные годы. Был он не охоч до тяжелого крестьянского труда, никогда ничем не помог соседям, отлынивал от общественных дел. Молчал, сузив злые глаза, слыша укоры односельчан. Кое-кто говорил: «Что с него взять? Ума нет у мужика — считай, калека».
