— Уходи с нами, дочка, — позвал Клаву пожилой командир.
— Спасибо, товарищ, но мне необходимо остаться здесь.
Скрылся последний красноармеец, исчезла в темноте и Клава. Но путь ее лежал не в город. С детства знакомыми тропками пробралась, она в деревню Сенькино, где жили ее родственники. Клава надеялась встретить здесь кого-нибудь из старших товарищей, направившихся в лес соседнего Сошихинского района. Клава не сомневалась, что до скорого возвращения Красной Армии она будет активно действовать против оккупантов, а вот какими методами вести подпольную борьбу, знала лишь по книжкам. Из-за столь быстрого появления фашистских войск у Острова руководители города не успели (да и опыта не было) организовать подполье, как это было сделано в городах Гдове, Порхове, Луге и во многих районных центрах Ленинградской области.
Несколько дней через Остров шли части 18-й немецкой армии. Шли днем и ночью. Вздрагивал, как живой, прогибался знаменитый цепной мост через Великую. Грузовики с солдатами. Тягачи с пушками. Танки. Крытые фургоны. С оглушительным ревом по улицам проносились мотоциклисты-автоматчики.
Казалось, страх парализовал город. На улицах не было видно ни прохожих, ни крестьянских телег. Даже русской речи не слышно. Лишь лающие слова команд да самодовольный гогот солдатни.
Но город не вымер, только жил он теперь ночью, и жизнь эта была особой. Под покровом темноты кто-то проколол скаты у многих машин из колонны, остановившейся на отдых в бывшем военном городке. Кто-то обстрелял патруль у цепного моста. Вспыхнул пожар в солдатской казарме. Не без помощи островичан бежала группа пленных красноармейцев из полевого лагеря, обнесенного колючей проволокой. Город не хотел покоряться врагу.
Дни, проведенные у родственников, помогли Клаве Назаровой в какой-то мере свыкнуться с мыслью «старой жизни временно пришел конец». Гитлеровцы в первые недели оккупации держались ближе к городу и шоссе, не расползались сразу по деревням. В Сенькино заскочили фуражиры-грабители раза два, похватали, что попалось под руку, и помчались догонять свои части. Но на душе у Клавы было неспокойно. По ночам она долго не могла уснуть, задавая себе один и тот же вопрос: «Кто отважится из близких товарищей пойти рядом на смертный бой?» И невольно мечтала: «Вот если бы были в городе подружка Мила, славные, преданные ей мальчишки Олег, Саша, Лева… Мальчишки? Уже юноши, у всех за плечами 10 классов. Саша Митрофанов и Лева Судаков, наверное, стали курсантами. Незадолго до начала войны поехали в Ленинград поступать в военное училище. А Мила должна была эвакуироваться с трехлетней Инночкой… Вот если бы…»
Милой островская молодежь звала Людмилу Филиппову. Круглолицая, со стрижеными темными волосами, спадающими на лоб, с веснушками на лице, с почти неизменной улыбкой, Мила вся светилась добротой и притягивала к себе сверстников. Многие из них были влюблены в нее. Как и Назарова (они были одного возраста), Мила активно участвовала в самодеятельности, в каждом крупном спортивном мероприятии.
В семейной жизни девушке не повезло. Полюбила, да, видимо, не того, кого следовало… Но и оставшись с ребенком на руках, Филиппова по-прежнему была жизнерадостной и отзывчивой к людям. Работала Мила корректором в редакции районной газеты. В 1940 году вместе с погранотрядом в качестве вольнонаемной служащей уехала на остров Сааремаа… На третий день войны ее вызвал к себе комбриг. «Завтра мы эвакуируем с острова детей и часть женщин, — сказал он, — поедете и вы с ними. Не возражайте. Я знаю, что вы против этого, но у вас дочь, и то, что я говорю, — приказ». Так Филиппова опять очутилась в Острове…
Клава вернулась в Остров, когда схлынул поток частей вермахта, проходивших через него, а на заборах и специальных щитах запестрели приказы военного коменданта, регламентирующие жизнь в оккупированном городе. Были они все на один манер: вверху бумаги свастика в лапах орла, малограмотный текст, запрещающий то одно, то другое, и в завершение угроза: «За неповиновение — расстрел».
Запричитала Евдокия Федоровна, увидев в дверях дома дочь:
— Зачем вернулась, Клашенька? Пересидела бы осень да зиму в деревне. А там и наши подоспели бы.
— До зимы, мама, еще далеко. А вернулась, — Клава обняла мать, — чтобы тебе полегче было жить.
— Какая тут жизнь! Кругом полно нелюдей с паучьими знаками на шапках и рукавах.
— Эти знаки пострашнее паучьих будут. Свастикой называются.
— Поосторожней жить надо, Клашенька. Тебя в городе многие знают. Вожатой была как-никак.
— Старшей, мама, — поправила Клава многозначительно и повторила: — Старшей. Вот такой я и буду для своих пионеров.
— Твои пионеры, Клашенька, уже женихами стали. Вот вчерась видела Митрофанова. Хмурый. Клеил что-то на заборе да все оглядывался.
— Ой, мамочка, — обрадовалась Клава, — что ж ты раньше об этом не сказала!
— Да когда говорить было-то. И Людмилка твоя в городе. Перехватил немец дорогу на Порхов. Не дал к своим уйти. Заворотил всех назад.
— А Инночка?
— Живехонька. Куда ж ей без матери. Дите малое.
— Сбегаю к ним, проведаю.
— Сиди уж. Сама кликну. Недалече ведь.
…Они долго стояли обнявшись. И плакали.
— Ну, чего ты разревелась? — первой пришла в себя Клава.
— А ты чего? Или забыла, — лицо Филипповой расплылось в улыбке, — что слезы удел старух.
— И что слезы колосом не всходят, — подхватила Назарова, — так ведь, кажется, внушал нам с тобой когда-то Барков.
Людмила вспомнила случай, когда девушки на уборке урожая не поладили с бригадиром колхоза. Тот обидел шефов, и Клава с Милой, тогда еще школьницы, расплакались. А тут на велосипеде подъехал секретарь райкома комсомола Трофим Барков. От него им и попало за слезы.
— Где-то сейчас Трофим? — посерьезнела Мила. — Слышала, что в лес ребят постарше увел[15].
— Объявится. А мы должны не слезы лить, а бороться и звать на борьбу других. Согласна? — твердо сказала Клава.
— «Бороться и звать на борьбу других», — как эхо повторила Филиппова.
Сначала они собрали самых надежных ребят. На первую встречу пришли трое. Неугомонный, порывистый Олег Серебренников, не менее темпераментный Лева Судаков и сдержанный, всегда спокойный Саша Митрофанов. Они были неразлучными друзьями.
Троица пользовалась авторитетом среди сверстников. И за душевную щедрость, и за умение, коль надо, постоять за себя. К Клаве и Миле они относились по-рыцарски, а для Левы его вожатая стала первой большой любовью. Товарищи знали об этом и никогда не позволяли шуток в его адрес.
Разговор во время первой встречи носил поначалу сумбурный характер. Юношам хотелось поделиться с Клавой и Милой пережитым. Олег рассказывал об истребительном отряде, возмущался тем, что, разбитый на малые группы, он не смог участвовать в уличных боях. Лева, перебивая товарища, пытался поведать о виденном на дорогах, когда вместе с Сашей, возвращаясь из Ленинграда, они пешком шли от Пскова до Острова, о том, как фашист стрелял в него, но промахнулся. Митрофанов вскоре прервал друзей:
— Хватит трагических воспоминаний. Поплакались в жилетку, и хватит. Не за тем пришли, Клава, — обратился он к Назаровой, — говори, что делать будем?
— Ну а ты как разумеешь?
— Быть вместе. Бить врага.
— Правильно, Саша. Все мы друг друга знаем. Верим друг другу. Вот вместе и будем сражаться с фашистскими гадами.
— До самой смерти! горячо воскликнул Судаков.
— Зачем, Левушка, до смерти, — мягко поправила его Мила.
— До победы нашего правого дела, как сказал товарищ Сталин.
— Будем считать, что с сегодняшнего дня мы отряд Красной Армии в тылу врага, — продолжила свою мысль Клава. — Отряд действующий. Задач у нас первоочередных три: добыть оружие, наладить выпуск листовок и привлекать новых бойцов.
— Оружие достать нетрудно, начнем собирать его на окраинах города, предложил Судаков, — да и выкрасть у врага не возбраняется.
