— Только действовать не так, как это сделал ты, прервал его Митрофанов. — Выхватить винтовку у зазевавшегося часового днем — дерзко, но неумно. Не обижайся, Левка.　

— И листовки расклеивать днем тоже не дело, Саша. Не обижайся, дружок.　

— Клава, откуда ты знаешь об этом?　

— А ведь могла и не одна я узнать. Так что давайте все будем соблюдать конспирацию, как в фильмах о Максиме большевики ее соблюдали. Ну а кого пригласим на наш второй сбор?　

— Сашу Козловского из Ногина, — назвал первую кандидатуру Серебренников, — парень отчаянный, да и отец у него партизан гражданской войны. Саша вместе с Аней Ивановой из Радобжи помогал детдомовцев через Великую перевозить, когда фашисты к городу подошли, а потом раненых красноармейцев переправляли. 　

— Козловский нам ни в чем не уступит, — поддержал Олег Митрофанов, — и друзья его закадычные Костя Дмитриев и Коля Михайлов — настоящие ребята. Летчиками мечтали стать. Знаю, что все трое после окончания занятий в школе подали заявления в авиационное училище.　

— А Ванюшка Панфилов? — вопросительно посмотрел на товарищей Судаков.　

— Молчун какой-то, школу бросил, — с сомнением в голосе отозвался Серебренников.　

— Не все такие говоруны, как мы с тобой, — парировал Лева, — а школу он не бросил, а ушел из-за семьи. Работать стал в МТС.　

— Я за. Пусть Лева поговорит с ним, — предложила Мила. — А сейчас решим еще один вопрос. С сегодняшнего дня мы, как правильно сказала Клава, — отряд Красной Армии, действующий в тылу врага. В каждом армейском подразделении есть командир. Должен быть он и у нас.　

— Клава, — в один голос сказали Саша, Лева, Олег.　

— Ну, коли так, Клава встала с подоконника, — слушайте внимательно: наша пятерка — штаб. Собираться вместе будем редко. Мы с Милой на днях поступим на работу к гитлеровцам. Чтобы бить врага наверняка, надо знать его планы, его карты. Позже пойдете работать и вы. А теперь по домам. Зря рисковать не надо. Скоро комендантский час. Но перед уходом споем, — Назарова и Филиппова приобняли ребят, — Мила, начинай. Только тихонько.　

Клава, Лева, Олег, Саша подхватили песню:　

В доме над Великой песню пели негромко, но с каждым ее словом все громче стучали сердца молодых патриотов, поднявших первыми в древнем городе знамя борьбы.　

И она началась, эта борьба, неприметная поначалу, но настойчивая и упорная. Оккупанты насадили к этому времени и в городе и на селе органы местного самоуправления, которые занимались в основном передачей населению приказов военного коменданта и хозкомендатуры, а также контролем за их исполнением.　

В полицейские команды, на должности старост и волостных старшин гитлеровцы набирали и назначали бывших кулаков и всякий уголовный сброд, а в городах бургомистрами и служащими управ старались брать предателей из «образованных». В Острове таким отщепенцем стал преподаватель немецкого языка одной из школ Дембский. В сентябре в городе появилась целая серия распоряжений начальника уезда Дембского. Они требовали от островичан «сдать портреты коммунистических и большевистских деятелей», уничтожить «все книги по русской истории с 1917 года». И вот с некоторых пор с распоряжениями начальника уезда стали но ночам приключаться всякие превращения: то на тексте появляются написанные крупно красным карандашом слова «Смерть оккупантам!», а то вовсе сверху наклеивалась советская листовка.　

Однажды в управе перепутали документы, и в городе были вывешены распоряжения, адресованные старостам деревень. В них предписывалось все могилы германских офицеров и солдат обнести «оградой из березового дерева». Читали новый приказ горожане с неизвестно кем сделанной припиской: «Вместо креста вбить в землю осиновый кол».　

Дембского вызвали в ГФП. Обер-лейтенант гестаповец ткнул ему под нос бумагу и, задыхаясь от злости, закричал:　

— Вот чему ты учил свой ученик!　

Дембского чуть не хватил удар, он едва пролепетал:　

— Нет, нет. Писал бандит из леса.　

Обер-лейтенант был ближе к истине. Приписку сделал Олег Серебренников, правда, учился он в другой школе.　

Листовки, сброшенные с советских самолетов, попадались редко, другая информация о положении на фронтах была скудной. Но Назарова требовала от своего штаба не прекращать распространение «Листов правды». Так называли в Острове и в пригородных деревнях сообщения подпольщиков. Главным составителем их был Судаков. Клава наставляла его:　

— Наши сообщения — взрывы гранат для врага. А ты лучше всех можешь написать сильные, зажигающие слова, когда у нас нет новых данных. Надо призывать к неподчинению оккупационным властям, рассказать о непоколебимой стойкости Ленинграда. Город-то наш питерский, а мы комсомольцы ленинградские. Старайся, Левушка, ведь ты у нас почти поэт.　

И Лева старался. Листовки и впрямь «пахли порохом», как однажды точно подметила Мила.　

Подпольщики хорошо вооружились. Главными поставщиками винтовок, гранат, штыков, кинжалов были Козловский, Дмитриев, Михайлов. Александр Козловский оправдывал репутацию отчаянного храбреца. Однажды он вез в город на велосипеде в портфеле несколько гранат. У цепного моста его остановил гитлеровец и стал автоматом показывать на портфель: покажи, дескать. Александр расстегнул его, достал яблоко, протянул солдату и, тыкая себя в грудь, спокойно сказал:　

— Я есть полицай. Везу яблоки господину офицеру. Он приезжал в нашу деревню. Полицай я.　

Немец надкусил яблоко и, не поняв ничего из того, что говорил ему Козловский, кроме слова «полицай», махнул автоматом в сторону моста:　

— Гут, полицай, гут.　

Вечером дома, выслушав рассказ сына, Николай Семенович спросил:　

— Ну а если бы солдат заставил тебя вытрясти портфель?　

— Я выхватил бы гранату. Конец ему…　

— И тебе, сынок.　

— Скорее всего.　

— Так вот, Саша, не отвага это, а чесотка нервов. И себя угробил бы, и товарищей подвел. Обязательно нужно было ехать днем и через цепной мост? Нельзя было утречком и на лодке?　

— Можно, — тихо ответил Александр, — виноват, папа.　

Отец и сын Козловские были большими друзьями. В молодые годы Николай Семенович партизанил в лесах под Лугой, бил белых, сражаясь под командованием Яна Фабрициуса. Он знал круг интересов сына и умело направлял их. Не только разрешал малолетнему Саше прыгать с откоса в воду, но и построил специальную вышку для него и его товарищей. Другие ребятишки еще с санками расстаться не могли, а Саша уже шагал рядом с отцом на лыжах. В 16 лет он легко переплывал в непогоду Великую, был призером на районных лыжных соревнованиях.　

Отец и сын прочли вместе много книг, особенно любили произведения Н. А. Некрасова. Саша еще мальчиком выразительно декламировал отрывки из его стихотворения «Крестьянские дети». Николай Семенович часто говорил о сыне: «Сашок-мужичок, в больших рукавицах, а сам с ноготок!»　

Александр сказал отцу о своем участии в подпольной комсомольской организации. С тех пор Николай Семенович, ни разу не спросив сына, кто его товарищи, стал их советчиком. Да и не только советчиком. Должность старшего Козловского до войны была скромной техник-строитель, — но имела свои преимущества; со многими людьми свела в свое время. Осенью сорок первого Николай Семенович осторожно возобновил некоторые знакомства. Через верных людей в сошихинские леса отправлялось оружие, собранное подпольщиками. Удалось надежно укрыть нескольких красноармейцев, пробиравшихся к линии фронта. В доме Козловских нашли приют до выздоровления двое раненых: красноармеец и лейтенант медицинской службы.