— И все брешешь же, черт рыжий.
— Ну какая мне с этого корысть? — кричал он ей в ответ. — Что я, за это деньги получаю?
— Нет. Ты художественная самодеятельность. Ты за интерес брешешь.
— Мне бы грамотишки, — огорченно возражал Ерофеенко. — Я бы на тетрадках писал. И все посылал бы в газеты. В газеты…
И представлялось ему, как приходили бы в гарнизон газеты с его рассказами. И все прапорщики и наверняка многие офицеры говорили бы:
— Во дает, Ерофеич.
А он бы, конечно, радовался. Нос бы не задирал, но радовался… Однако судьба отрядила ему только четыре класса образования. Для писания рассказов этого маловато.
— Вот если бы, — говорил он однажды Марии Ивановне, — не писать мне эти истории, а рассказывать в телевизор, как Сергей Сергеевич Смирнов про героев войны… Вот тогда было бы интересно.
— Что же интересного, Денис Васильевич? — удивлялась супруга. — Смирнов про какие подвиги рассказывает? Исключительные!
— Война не состояла из одних исключительных подвигов, — укоризненно напоминал Ерофеенко. — На один исключительный приходилось десять тысяч обыкновенных.
— Согласна я, Денис Васильевич. Согласна я в этом… Но кто тебя на телевизор пустит? Да еще из такого глухого места, про которое на телевизоре и не знают.
— Они должны сообщение объявить. Так и так… Собирают к себе бывалых прапорщиков, которые интересные истории про военную службу могут рассказать. Меня бы командир полка и послал.
— А вдруг не тебя, Денис Васильевич?
— Меня, Машуля, меня. Кого же он еще пошлет? Петр Петрович Матвеев и человек и командир душевный. Поговаривают, в следующем году уйдет в отставку…
— Тебе тоже пора. Помнишь хоть, в каком году мы с тобой познакомились?
Помнит прапорщик, отчего не помнить.
В сороковом году.
Их летний лагерь располагался в семидесяти километрах от зимних квартир. Красивое место до войны было. В сорок третьем Ерофеенко через него на запад наступал. Ничего не осталось, кроме речки. А тогда тут и лесочек был, и березки. И трава зеленая.
Ерофеенко тогда уже два треугольника в петлицы получил. Младшим командиром, сержантом считался.
Бывало, дежуришь по роте. Ночь, словно песня, увлекла и кончилась. Утро тихое, ясное, только росинки поблескивают. Взглянешь на часы: стрелки шесть показывают. Кивнешь дневальному. Он наберет воздуха в легкие побольше и закричит зычным голосом:
— Подъем!
А если голос у него слабый, бывают и такие дневальные, поможешь ему. Потому что команда, да еще первая, должна крылья иметь, как птица.
Повыскакивают из палаток красноармейцы, выстроятся вдоль линейки. А это значит — лагерный день начался. И движется он по распорядку, где учтена каждая секунда.
Но однажды распорядок дня Ерофеенко был нарушен самым неожиданным образом. Вызывает его старшина:
— Вся рота в караул идет, а вы поезжайте в полк, привезите хлеб для столовой. А то у сержанта, который хлеб возил, приступ аппендицита случился.
Ерофеенко поехал…
У одного мосточка остановились: стадо навстречу шло. Девчата, доярки, Ерофеенко и шофера комплиментами, как цветами, засыпали. Шофер, парнишка совсем молодой, розовым сделался, словно малина. Ерофеенко отвечал, и не без успеха. Одна, такая быстроглазая, в пестрой косыночке, прямо заявила:
— Острить ты мастер, а танцевать — не знаю. Приходи к нам в клуб, покружимся!
Хотел ей что-нибудь запоминающееся ответить, но шофер дал газ. И оставили они хохотушек. Правда, просигналили им на прощание.
— Бывайте здоровы! Нам некогда! Едут дальше.
Вдруг шофер говорит:
— Не нравится мне, товарищ сержант, вон та тучка.
— Где же тучка? — возражает Ерофеенко. — Это облако, на барана похожее.
— Нет, — говорит, — я в степи родился, эти фокусы знаю. Быть грозе.
— Типун тебе на язык. Этого еще не хватало.
А шофер свое:
— Конечно, начальству виднее, но только гроза будет.
И верно.
Приехали на зимние квартиры. Погрузили хлеб. Смотрят на небо, а оно хмурое-хмурое. И тишина кругом тягучая, предгрозовая. Подсолнухи головы попрятали.
Вышел старшина-сверхсрочник, в тяжелом весе мужчина. Покрутил ус, сказал:
— Знатная гроза будет.
А Ерофеенко ему:
— Барометр смотрели?
— Какой там барометр! — говорит. — У меня свой барометр. На грозу суставы ломит.
Организм, он, конечно, не железка. Нервами чувствует. И тут, правда, как сверкнет молния, как ударит гром! И полил дождь. Льет, льет и кончать не думает.
А ручьи! Наперегонки спешат. И все к дороге. А дорога уже речкой стала, прямо судоходство открывай.
— Н-да, — говорит старшина, — не повезло вам. До ночи просидите. А как добираться будете, не ведаю. Поразмывало небось дороги.
И представьте себе, как в воду глядел. Ночь захватила их в дороге. Ехали тихо. Небо-то в тучах. Тьма-тьмущая. Дорога вся в ямах, словно черти на ней горох молотили. С ветерком не разгонишься. Шофер ворчит да баранку крутит.
Ехали так час. А может, больше. Вдруг — стоп! Остановка. И снова на том месте, где с девчатами разговаривали. Мосточек там раньше был, а теперь нет: уплыл мосточек. Одни сваи, как сиротинки, стоят. Что будешь делать?
Ситуация. Сидят Ерофеенко с шофером, затылки чешут. А время идет. Наконец шофер проявляет инициативу и держит речь:
— Я так считаю, товарищ сержант, что хлеб — это те же боеприпасы. Повернем в колхоз, попросим помощи? К завтраку, хоть разбейся, хлеб доставить нужно.
— Поворачивай, — ответил Ерофеенко. — Колхозники — свои люди.
Приезжают в колхоз. Луна из-за туч выглянула, улыбается, шалунья, да крыши серебрит. На улицах ни души. Собаки брешут, аж собственного голоса не слышно. Время — третий час ночи. Рассвет скоро… Стучатся в первую хату. Открывает дед в нижнем белье. Только вышел на порог, шофер как ударит его светом. Дед назад. Не понял спросонья, что это фары автомобильные. Закрыл на задвижку дверь и голоса не подает.
Ерофеенко шоферу:
— Выключи! Обалдел, что ли?
А он в ответ:
— Сами они включились. Замыкает где-то. Ерофеенко к деду:
— Отец, родной, выйди, а то от псов нет мочи отбиваться.
— А кто вы такие? — спрашивает.
— Красноармейцы.
Вышел дед.
— Чего вы испугались?
— Я, — говорит, — не испугался. Я думал, что начальство из района приехало, а потому портки надевать ходил.
Рассказали они тогда деду про беду.
— Ответственное дело у вас, ребятки, — говорит дед. — Хлеб, он как воздух всем нужен. А если прямо сказать, то хлеб — это жизнь. Ладно, возьмите мою лодку. Погрузите в нее хлеба столько, чтобы на завтрак хватило. И по течению. С рассветом у лагеря будете. А объехать здесь негде. Наш мост самый крепкий был…
— Хорошо, — согласился Ерофеенко.
И приказал шоферу остаться здесь, доглядывать за остатком хлеба и машиной. А сам нагрузил лодку и собрался отчаливать. Тогда дед вдруг говорит:
— Знаешь, сынок, чтобы не застрял ты в речке, она у нас хитромудрая, дам я тебе в провожатые свою внучку.
Душевный, в общем, человек оказался. Кликает:
— Машуля!
Прибегает девушка. Та самая, хорошенькая, на язык бойкая, которую они с шофером видели. Узнала.
— Ах, — говорит, — старый знакомый. Только не знаю вот, как зовут.
Брякнул тогда он:
— Денис Васильевич.
По молодости брякнул, по глупости. Загордился, наверное, сержантским званием.
Но с тех пор вот уже тридцать лет она его так и зовет.
3
Заметка из окружной газеты:
«Маскировка оборонительных позиций
Мотострелковый батальон занял оборонительные позиции на танкоопасном направлении. Время на проведение инженерных мероприятий было крайне ограничено, поэтому в помощь обороняющимся старший начальник выделил взвод под командованием лейтенанта Березкина. Воины образцово, с высоким качеством замаскировали командный пункт батальона, опорные пункты рот и взводов, артиллерийские позиции.
Перешедший в атаку «противник» начертания переднего края, систему огня обороняющихся выявил лишь тогда, когда попал под эффективный огонь с близких дистанций. Понеся ощутимые потери, «противник» был вынужден отступить».