Его раскаяние после содеянного было столь сильным и глубоким, что Бьянка начала искренне сопереживать этому, по общепринятым меркам, отрицательному персонажу. Мучимый укорами совести, он называл себя злодеем, тщеславным себялюбцем, гордым дураком.

У милосердной девушки не выходил из головы крик отчаяния в его письме другу: “Клянусь своей душой, я не могу ни есть, ни пить, ни спать; и, что еще хуже, не могу любить никого на свете, кроме нее”.

После смерти возлюбленной он словно околдован ее памятью. Признается, что одно лишь имя ее восхищает его душу и является для него более чудесным, чем самая сладкая музыка.

Пытаясь наказать себя за тяжкий грех, он отчаянно ищет свою смерть и находит ее в дуэли с кузеном Клариссы. В смертельной агонии сэр Роберт видит призрак любимой, называет ее Сладким Совершенством, Божественным Существом, Благородной Страдалицей. Он умирает в ужасных муках с ее именем на устах и мольбой о прощении.

Бьянка, потрясенная глубиной и искренностью чувств этого мужчины, никак не могла понять, почему Кларисса, такая добрая и набожная девушка, была так неумолима к человеку, который полюбил всем сердцем, хотел искупить вину и загладить позорный проступок. Почему не простила, предпочла смерть браку?

Ведь даже находясь на смертном одре, к которому сама себя приговорила, Кларисса признается, что Ловелас всегда нравился ей, что она готова была полюбить его всей душой, если бы все случилось иначе… Несмотря на это, осудила его за свои страдания и вынесла ему суровый приговор.

Бьянка вспомнила слова из Нагорной проповеди: «Не судите, да не судимы будете». Можно ли оправдывать злые поступки добрыми намерениями и благодеяниями раскаявшегося негодяя? С другой стороны, можно ли без жалости и сострадания осуждать злодея, испытывающего жесточайшие угрызения совести? Эта дилемма не давала Бьянке покоя. Мозг то и дело анализировал все новые и новые сомнения, выуживал из глубин сознания различные доводы за и против.

Нет, пожалуй, у нее нет права осуждать и порицать. Такой суд есть дело Бога. А Бог любит нас не такими, какие мы есть, а такими, какими мы можем стать. И только ему ведомо, насколько мы способны измениться. Ибо сказано в Послании Ефесянам: “Мы – Его творение, созданы на добрые дела, которые Бог предначертал нам исполнять”[102].

И Бьянке очень хотелось надеяться на исцеляющую силу любви и на возможное спасение заблудшей, но глубоко раскаявшейся души Ловеласа. Она почему-то уверовала, что рядом с такой сильной и цельной натурой, как Кларисса, сэр Роберт, непременно, стал бы другим человеком.

Падре Донато, когда прощался с ней в монастыре, сказал, что за все свое пастырство ему не раз доводилось видеть, как беспутные, ветреные сердцееды в счастливом браке становились лучшими из мужей. Может быть, и в самом деле брак иногда способен на такое чудо? Как там написано у Ричардсона? “Брак – это высшее состояние дружбы. Если он счастлив, он уменьшает наши печали, разделяя их, и удваивает наши удовольствия взаимным участием”.

Но одно дело – роман, и совсем другое – жизнь! Вот, к примеру, ее брак. Как-то он сложится? Сможет ли стать таким, каким описывает брак сэр Ричардсон? Пока что нежданное супружество напоминало больше внезапно открытый ящик Пандоры[103], из которого вырвались демоны – символы бедствий, а на донышке осталась одна лишь робкая и обманчивая надежда на возможное счастье.

Как-то утром, проснувшись рано и одевшись на скорую руку, Бьянка решила немного прогуляться до наступления полуденной жары. Она вышла из ворот виллы и пошла не по широкой дороге, предназначенной для экипажей, а по узкой тропинке, которая вилась вверх по холму, поросшему высокими раскидистыми каштанами.

Бьянка любила пешие прогулки. В монастыре она много и подолгу бродила по живописным дорожкам, изучая красоты Амальфитанского побережья. Поэтому сейчас ей ничего не стоило быстрым шагом взобраться на вершину холма. Вид, который открылся оттуда ее взору, был поистине завораживающим.

Внизу расстилалась красочная долина, образованная слиянием двух рек, берега которых покрывали пышные шапки разросшегося орешника. Вправо вдаль убегали окрашенные пепельной зеленью оливковых рощ приземистые холмы. На вершине одного из них, самого высокого, в лучах яркого утреннего солнца купались желтокаменные развалины некогда мощного средневекового замка. Вниз от него по пологим склонам спускались крохотные старинные деревушки. Слева за рекой, на подступах к высокой горной гряде, верхушки которой растворялись в небесной синеве, тянулись стройные ряды изумрудных виноградников. Над ними нависала суровая с виду гора, поросшая многолетними дубами, над которыми взгромоздилась темно-бурая скалистая шапка.

Бьянка опустила глаза и увидела, что тропинка, по которой она поднялась, теперь спускается вниз, в долину, к небольшому озерцу, от которого вправо к полноводной реке тянется неширокая перекатистая речушка. На ней, расправив навстречу ветру свои лопасти-крылья, стоит водяная мельница, рядом с которой расположился симпатичный маленький домик с красивым садиком.

Бьянка вдохнула полной грудью свежий горный воздух и легко, почти вприпрыжку, сбежала вниз по тропинке к самому озеру. Мягкая сочная трава, обрадованная близостью воды, бурно и весело разрослась по невысокому отлогому берегу.

Девушка подошла к темной воде и опустила в нее ладони. Вода была невероятно студеной и бодрящей. Бьянка зачерпнула озерную прохладу и, освежив лицо, раскинулась на траве, нежась в ласковых лучах утреннего солнца.

По бескрайнему небесному океану неторопливо проплывали белоснежные флотилии облаков. Повсюду царила какая-то блаженная безмятежность, лишь изредка нарушаемая звонким чрррик-чьюрик одинокого жаворонка.

– Как бы мне хотелось быть таким вот спокойным озером, лежать в этой Богом созданной красоте и отражать парящие по небу облака, – Бьянка вздохнула и закрыла глаза, растворяясь в этом вселенском покое.

Неизвестно, как долго виконтесса ди Бароцци предавалась такому умиротворению, как вдруг сквозь сонную дремоту послышался удивленный детский шепот:

– Ты кто? Озерная фея?

Девушка открыла глаза и увидела на фоне неба склонившееся к ней симпатичное личико маленькой девочки с огромными карими глазами и задорными каштановыми кудряшками, прикрытыми белым чепчиком.

Бьянка приподнялась, оперлась на локоть и ласково улыбнулась малышке:

– Нет, милая, я не озерная фея. Озерные феи живут в подводных замках. А в этом озере вода такая ледяная, что просто брр! В нем не только жить, но даже купаться невозможно. Смотри, – Бьянка вытянула руку, – я лишь представила себя в этой воде и сразу же вся мурашками покрылась. Теперь похожа не на фею, а на ощипанную синюшную пупырчатую курицу!

Девчушка залилась звонким смехом. Виконтесса встала и погладила малышку по головке:

– Давай знакомиться, красавица. Меня зовут Бьянка. Я живу вон в том большом белом доме (Бьянка махнула рукой в сторону виллы). Колдовать не умею и маленьких детей на дно озера не утаскиваю. Но умею рисовать и, если хочешь, могу нарисовать тебя.

Во взгляде девочки отразилось сомнение. Бьянка весело рассмеялась и, глядя в недоверчивые глаза малышки, добавила:

– Ты не веришь? Клянусь Святой Маргаритой! Хочешь, прямо сейчас пойдем к твоей матушке и попросим у нее разрешение на то, чтобы я написала твой портрет. Давай свою ладошку.

Девочка робко протянула руку и повела Бьянку в сторону мельницы.

Это трогательное создание в простеньком нанковом[104] платьице оказалось старшей дочкой мельника. Девочка, которую звали Ческой[105], гуляла по берегу озера и наткнулась на лежащую в траве златокудрую красавицу, которую приняла за невесть откуда взявшуюся волшебницу.