О ты, великий мощный исправитель

Седых времён работы вековой,

Решитель чести имени и сана,

Покрытых пылью славною веков;

О ты, который кровью исцеляешь

Болезнь земли и охраняешь мир

От лишнего избытка населенья,

Позволь же мне считать благоприятным

То знаменье, которое ты дал,

И действовать с отвагою во имя

Твоё, великий! Рыцари, пойдём.

Уходят.

Входят Паламон и его рыцари.

Паламон

Должны теперь зажечься наши звёзды

Сияньем новым, или же навеки

Они погаснут. Наш девиз – любовь,

И если тот девиз любви богине

Угоден, – нам победу даст она.

Итак, соедините ж ваши души

С моею; дело сердца моего

Пусть будет также личным делом чести

Для ваших чистых, доблестных сердец!

Венере весь наш подвиг посвящая,

О помощи помолимся мы ей.

(Они подходят к алтарю Венеры, простираются перед ним и затем становятся на колени.)

Приветствую тебя, богиня тайн!

Ты можешь нежной силою своею

Тирана злого ярость укротить,

Как девушку, его заставив плакать;

Единым взглядом ты заставить можешь

Умолкнуть Марса грозный барабан,

Шум битвы в сладкий шепот превращая.

Калека жалкий силою твоей

Способен вдохновиться: вместо флейты

Сыграет он на костыле своём

Любовной неги сладостную песню

И пред очами Феба исцелится.

Захочешь ты – и, покорясь тебе,

Король вассалом подданного станет;

Закоренелый холостяк, чья юность

Перескочила чрез твои огни,

Как прыгают весёлые ребята

Чрез праздничный костёр, – попавшись в сети

Твои, поёт, назло охрипшей глотке,

Любовные романсы. Что тебе,

Богиня, недоступно? Даже Феба

Ты согреваешь жарче, чем он сам

Лучами греет; смертного он сына

Сожёг, а твой огонь сжигает бога!

Холодная Охотница сама,*

Как говорят, была готова бросить

Свой лук для вздохов сладостной любви.

Молю тебя, как воин твой усердный:

Ко мне, богиня, милостива будь!

Всегда готов носить твоё я иго

Беспрекословно, как венец из роз,

Хоть тяжелей оно, чем груз свинцовый,

И сердце жжет больней крапивы злой.

Всегда я верен был твоим законам,

Священных тайн твоих не раскрывал,

Да и не знал; но если б все их знал я,

То и тогда я не открыл бы их.

Я жён чужих не увлекал любовью,

Нескромных книг читать я не любил;

На пиршествах я гнусными речами

Не увлекал красавиц, но краснел,

Когда другие гнусно поступали.

Развратников сурово я бранил,

Им говоря: «Ужели позабыли

Вы мать свою?» А сам, имея мать,

Как женщину, её не оскорблял я,

Уверенный, что женщину обидеть

Простительно лишь женщине. И вот

Рассказывал я им, что знал однажды

Я старика восьмидесяти лет,

Который на четырнадцатилетней

Красавице женился: ты, богиня,

Огонь любви вселила в этот прах!

То был калека старый, кривоногий;

От ревматизма пальцы все в узлах;

Глаза его, из впадин вылезая,

Готовились как будто выпасть; жизнь

Была ему, казалось, лишь мученьем.

И что же? Несчастный этот полутруп

Имел ребёнка от жены прекрасной!

Ребёнок был его: она сама

Мне в том клялась, – и кто б ей не поверил?

Ну, словом, я для гнусных болтунов,

Всегда грешить готовых, – не товарищ;

От хвастунов, ещё не согрешивших,

С презрением отворачиваюсь я;

За тех, кто согрешил бы, но не встретил

Возможности, – я радуюсь; того,

Кто повествует о делах бесстыдных,

Свершенных тайно, – также и того,

Кто дерзко все притоны называет,

Я ненавижу. Я клянусь, что нет

Любовника верней меня! И ныне

Твоей, богиня, помощи прошу я:

Дай мне победу в битве роковой,

Я заслужил её любовью верной!

Пошли, богиня, знаменье свое,

Чтоб я уверен был, что ты довольна!

(Слышится музыка; появляются голубки, порхающие над алтарем; Паламон и рыцари падают ниц, затем становятся на колени.)

Великая, прекрасная богиня,

У смертных от одиннадцати лет

Царящая в сердцах до девяноста,

Ты, чьей охоты поле – целый мир,

А мы – лишь дичь, гонимая тобою,

Благодарю за знаменье твоё!

Им сердце ты моё вооружаешь

Невинное, чтоб смело шёл я в бой!

Вставайте же; богине поклонившись,

Пойдём отсюда: время истекло.

Они кланяются алтарю и уходят.

Раздаётся тихая музыка; входит Эмилия в белом платье, с волосами, распущенными по плечам, и в венке из колосьев; одна из девушек, в белом платье, несёт её шлейф; волосы её убраны цветами; другая несёт впереди серебряный сосуд с ладаном и благоуханиями и ставит его перед алтарём Дианы. Девушки становятся поодаль, а одна из них зажигает огонь на алтаре.