— Хватит! — поднялась и Аврора. Точнее, попыталась подняться: резкая вспышка боли в затылке заставила девочку упасть обратно на стул и схватиться за больное место. — А, чёрт!
— Ведьминский амулет! — завопил стоящий до этого истуканом монах в серой полинявшей рясе, узрев на тонком предплечье Авроры серебряный браслет с обсидиано-хризолитовым чармом в образе глаза. — Вот в чём дело! Сомнений нет, люди, невинное дитя действительно оказалось околдовано эльфийской ведьмой!..
— Да заткнись ты, фанатик хренов! — кто-то из другого конца зала швырнул в седовласого желтокожего старца полупустой кувшин с яблочным сидром. Нелепая глиняная штуковина, больше похожая на ночной горшок с ручками, пролетела над головой, которую старик едва успел пригнуть, всколыхнула его редкие серебристые волосы и с хрустом разбилась о лысого полуголого дылду, сидящего за столиком в компании таких же раздетых по пояс громадин, судя по мускулистым выбритым ручищам, плотогонов. Все пятеро с надрывом заорали, затрясли гигантскими кулаками и повскакивали со стульев.
Больше Элизабет ждать подходящего момента не стала. Обычно она намеренно старалась затянуть полемику, чтобы успеть подготовить атакующее, защитное или телепортирующее заклинание, сейчас же эти олухи, болтая друг с другом, сами дали ей неприлично много времени. Когда взоры посетителей и авантюриста в том числе приковались к точке приземления кувшина, жутко ревущей и выкрикивающей ругательства, эльфийка взмахнула руками и уронила на местного защитника юных дев от лап остроухих прибитые к стене лосиные рога. Развесистые лопаты с многочисленными отростками вместе с ржавыми скрюченными гвоздями и треснутой доской не слишком нежно приземлились прямо на перевязанную голову усача, грохнулись на пол, увлекая того за собой и вздымая тучи золотистой пыли. Путешественник взревел, выронил палаш и растянулся на животе, схватился побелевшими руками за расколотую во второй раз голову.
Боковым зрением Элизабет увидела вскакивающих с насиженных мест воинственно настроенных личностей, заметила блеск звенящих и шипящих в их руках мечей, кинжалов, булав, шестопёров и перначей, до этого мирно сидящих в ножнах, ухватах, за поясами и спинами. Похоже, не только она получила разрешение щеголять в Богатом районе с оружием. Некоторые из посетителей, то ли в приступе возбуждения и азарта, то ли в приступе идиотизма, ударами ног опрокинули свои столики, затопали сапогами и замычали, как коровы. Этого было достаточно, чтобы разворошить дремлющий в стенах ресторации бардак. Началась кутерьма, сопровождаемая лязгом, грохотанием, женскими и мужскими воплями, звоном разбивающейся посуды и сухим хрипением разрываемой ткани. Аврора с ужасом сползла под стол, Элизабет снова поднесла руки к груди, готовая выпустить сконцентрированную в ладонях Силу.
Облитые сидром плотогоны ринулись в сторону зала, откуда был запущен злосчастный кувшин, сметая на своём пути всех и вся; монахи, визжа, как деревенские девки, которых косари лишают невинности на сеновале, метались среди других посетителей, падали и снова поднимались. Одному кулаком саданули в гладко выбритый висок; монах, словно пьяный, пошатнулся, грохнулся на столик, скатился с него и навзничь рухнул на заплёванный грязный пол, где его тут же принялись лупить сапогами ярые антирелигиозники и прочие люди, ненавидящие здешних священнослужителей. Когда ещё выпадет возможность как следует с лихвой наподдать местным жрецам за их заносчивость и вседозволенность?
Усач со сползшей на глаза окровавленной повязкой, стоя на четвереньках, пытался встать, но навалившаяся на него сверху толстенькая пышногрудая мамзель с пшеничными кудряшками мешала похлеще раскалывающейся головы и онемевших рук.
— Убива-а-ають! — поросячьим визгом вопила толстушка, отпихивая от себя усача и силясь подняться.
В очередной раз её ударом приклада опрокинул вынырнувший из-за колонны мужчина, гремя разорванным в суматохе патронташем, перекинутым через грудь наискось. Вскинув двуствольное охотничье ружьё, он положил обмотанный тряпкой палец на спусковой крючок, намереваясь выстрелить прямо в лоб Морэй, но ударившая его по затылку глиняная кружка в последний момент сбила прицел. Вылетевшая из двух стволов дробь застряла в волокнах каштановой балки. Оглушительный грохот выстрела утонул в душераздирающем визге Авроры, и в воздухе почувствовался запах пороха.
— Беги, Аврора! — серокожая эльфийка, бросив колдовать, элегантно выхватила из ножен свою шпагу с полузакрытой рельефной гардой и голоменью, исписанной зачарованными эльфийскими рунами, и сделала «мельницу». — Живее, чтоб тебя!
Аврора будто ждала этой команды. Кашляя от облака порохового газа, она, похожая на убегающего от гончих зайца, сорвалась с насиженного места и с прыткостью резинового мячика ринулась к выходу. Жажда поскорее убраться из этого бедлама и сохранить жизнь была сильнее, чем кусачая боль и нестерпимый зуд. Аврора перепрыгнула упавшую под ноги служанку в разорванном платьице, в последний момент увернулась от здоровяка в сатиновой рубахе, готового арапником с размаху врезать несуществующему противнику промеж глаз, на четвереньках проползла под двумя соединёнными столами, на которых плясали другие стрелки, размахивая багинетами винтовок и стуча модными кожаными сапогами с вздёрнутыми носками по любому, кто пытался забрать к ним, и через раскрытое окно выпрыгнула прочь, прямо в ворох колючей соломы, на которой дремала пятнистая сука с кутятами. Псина, забыв про щенков, с воем бросилась в одну сторону, не менее напуганная Аврора в другую, к рассёдланным лошадям, ожидающих своих хозяев у коновязей рядом с ресторацией.
Следом из раскрытого настежь окна вылетела лютня из красного дерева с обломанными колками и разорванными струнами, а за ней тип в клетчатом кафтане и помятой шляпе с павлиньим пером, видимо, хозяин инструмента. Пищащие щенки рассыпались по дороге, одного раздавил своим весом бард с рассечённой скулой. Прибежавшая обратно сука с рычанием впилась в голую лодыжку певца, заставив того скорчиться и заверещать звонким натренированным тенором.
***
Тем временем лишь двое из пяти плотогонов смогли, наконец, настигнуть ту, что швырнула в жреца кувшином и попала в них, — ею оказалась возвратившаяся в харчевню Форсунка. Остальные потерялись в круговороте хаоса и шума.
Рыбница оказалась прижата к стене. Скривив окровавленную, залитую сидром морду, верзила с рёвом набросился на ящеровидку, схватил одной рукой её за плечо, другой рванул за пучок волос. Вынырнувший из-за квадратной спины второй плотогон размахнулся, чтобы проломить череп Форсунке.
Слишком медленно.
Рыбница с рысьей грацией вывернулась из крепких объятий верзилы, змеёй просочилась между ним и товарищем. Тот с размаху проломил дощатую стенку и от неожиданности упал на колени, в следующую секунду остро наточенное лезвие абордажного топора врезалось ему между жалобно хрустнувших лопаток, точно в позвоночник. Плотогон заскулил, как-то странно осунулся и повис на стене, как тряпичная кукла.
Раздув алые жаберные крышки на пухлых щеках, Форсунка смачно харкнула в лицо первому здоровяку, едва тот неуклюже повернулся к ней, сжимая в руке клок грязно-розовых волос. Последнее, что он видел, — сложенные трубочкой губы Форсунки, всклоченные, шелестящие жабры и чёрные блестящие глаза.
Ярко-зелёная вязкая субстанция при контакте с грубой, покрытой рытвинами кожей противно зашипела, стала с нестерпимым жжением разъедать редкую щетину, глазные яблоки и наружный эпидермис. Плотогон зарычал, принялся оттирать руками токсичные выделения, пожирающие лицо, но удар топором по низкому, лоснящемуся от пота лбу мгновенно успокоил его и заставил прилечь на пол рядом со своим навеки уснувшим дружком.
Форсунка обернулась и ещё шире раскрыла атрофированные жаберные крышки, исказив лицо кошмарной гримасой, достойной любого бестиария тварей Бездны. Спешащие на выручку к приятелям трое плотогонов остановились, как вкопанные, опустили руки, сжимающие оторванные ножки от стульев и столов. Рыбница, стиснув запачканный кровью абордажный топор ещё сильнее, с яростным шипением набросилась на плотогонов, и те, не выдержав, кинулись наутёк, толкаясь и крича. Не разбирая дороги и постоянно оглядываясь на рыбницу, они вихрем пронеслись по зале, сбежали через окна и двери, выбили ставни и дверь, оставили за собой след из раздавленных и стонущих людей.