В следующем месяце мы с Каролой поженились в Нью-Йорке и на три недели отправились в свадебное путешествие в Португалию и Испанию. По пути через Португалию мы заехали в Сагреш, городок, который находится на полуострове и своей оконечностью, мысом Сан-Винсенте, выдается в Атлантический океан. Мыс является крайней точкой страны, да и всей Европы на юго-западе. Это потрясающее место, где скалы на 80 м врезаются в море. Долгое время оно считалось краем света. Португальский принц Генрих Мореплаватель основал на мысе Сан-Винсенте школу навигаторов, и ее руины можно увидеть и в наше время. Там были самые современные морские карты, карты звездного неба и навигационное оборудование. Это место вызвало у меня мысли о Колумбе, Магеллане, Васко да Гаме — людях, которые внесли большой вклад в открытие новых земель. В те времена Сагреш был как Космический центр имени Джонсона в наши дни.
Днем мы побывали на том месте, где остались руины школы навигаторов Генриха Мореплавателя, а вечером отправились на концерт на открытом воздухе, который проходил в Сагреше, прямо на тех самых скалах, выдающихся в море на 80 м. Это был великолепный вечер: мы слышали шум волн, разбивающихся о камни, чувствовали дуновение теплого летнего бриза, смотрели, как солнце садится в океан, а луна поднимается в небе. Я смотрел туда, где обрывались скалы, и думал об исследователях, уходивших в море из таких мест, как это, о том, чего они достигли, расширяя границы мира, составляя карты нашего дома во Вселенной. Сколько раз они терпели поражение и неудачи, а потом начинали все сначала? Сколько раз они отправлялись в казавшееся невозможным путешествие и возвращались домой с победой? Я сидел рядом с Каролой и смотрел на далекий горизонт в бесконечном море. Странно, но я чувствовал, что все будет хорошо. В моей истории еще не поставлена точка, и у меня есть шанс сделать ее необыкновенной.
6. Человеческие факторы
Осенью, когда мы с Каролой распаковывали коробки с вещами в нашей квартире в Массачусетсе, мне позвонил летный врач из НАСА, у которого были вопросы по поводу моего заявления о приеме в космонавты. Я отлично знал, почему он звонит.
— Так, что там у вас с глазами? — спросил врач.
Это был момент, которого я пытался избежать. В заявлении была графа, где надо было указать свое зрение, если эти данные вам известны. Я не заполнил эту графу, подумав, что в НАСА увидят пустое место и скажут: «О, он, наверное, никогда не проверял глаза, значит, должен видеть хорошо». Но я оставил пустое место именно потому, что проверял зрение много раз и знал, что оно плохое.
Я знал об этом с седьмого класса, когда сидел на трибуне на игре «Метс» и пытался записать расположение игроков на поле на свою карточку. Я не мог прочитать, что было написано на табло, расположенном на другом конце поля. У меня были очки, но я ненавидел их, поэтому пользовался не очень часто. Однажды я попытался надеть очки на бейсбольную игру, но заработал перелом носа, получив удар низко летящим мячом. После этого окружающий мир выглядел для меня слегка расплывчатым. К 11-му классу я видел так плохо, что мне приходилось щуриться, чтобы разглядеть баскетбольную корзину. Я стал носить контактные линзы, и с тех пор все было хорошо. Пока не позвонили из НАСА.
Поскольку я никогда не служил в армии, я не знал о том, как важно хорошее зрение без коррекции для того, чтобы стать астронавтом или летчиком-испытателем. А оказалось, что это очень важно. Это решающий неблагоприятный фактор. Если у тебя что-то не так со зрением, то ты готов. Все кончено. Дело сделано: ты вылетел.
Летный врач не знал, что я пытался избежать этого вопроса. Он думал, что я просто пропустил графу. Я отыскал один из своих старых рецептов на очки и сказал ему то, что было на нем написано: –3,5 диоптрии на одном глазу, –4 — на другом.
— Да, ничего хорошего, — сказал врач. — Это примерно 20/350 или 20/400. Мы не требуем 20/20, нам нужно хотя бы 20/200[14]. Мы не можем вас взять.
— А я могу с этим что-нибудь сделать? — спросил я.
Это было до того, как появилась лазерная коррекция зрения методом ЛАСИК или другие потрясающие операции, которые сейчас делают. В ту пору существовал такой вид хирургического вмешательства, как радиальная кератотомия, но в НАСА все равно не принимали даже после ее проведения, они ей не доверяли.
— Есть одна вещь, которую вы можете попробовать, — сказал мне врач. — Она называется ортокератология. Узнайте, что это такое. Может быть, вы попробуете ее и еще раз подадите заявление, если с глазами у вас станет лучше. Но, судя по тому, что есть сейчас, я вынужден отклонить вашу кандидатуру.
Прежде чем повесить трубку, он сказал:
— Послушайте, если ваше заявление попало ко мне, это означает, что вы среди отобранных кандидатов, имеющих высокую квалификацию. Вы оказались в тех 10 %, у которых самый высокий рейтинг, и вы должны радоваться, что продвинулись так далеко. Если вы сможете исправить зрение, у вас будет вполне реальный шанс.
Повесив трубку, я замер в изумлении: мне посчастливилось попасть в верхние 10 %! Для меня это было лучшей движущей силой, чтобы продолжать работать. Меня даже не вычеркнули из списка из-за проблем с глазами! Это было всего лишь еще одно препятствие, которое мне предстояло преодолеть. Я был готов принять любой вызов, если уж мне удалось так близко подойти к исполнению своей мечты.
Я изучил вопрос и узнал, что ортокератология — это процесс коррекции формы роговицы глаза при использовании контактных линз. Когда в 1940-е гг. офтальмологи только начали выписывать своим пациентам линзы, эти приспособления вовсе не были такими мягкими и приятными, как сейчас. По сути, это были кусочки твердого стекла или пластика. Доктора заметили, что, поносив некоторое время такие линзы, люди неожиданно начинали видеть лучше без всяких приспособлений.
Глазное яблоко — само по себе линза. Свет входит в нее, преломляется и попадает на сетчатку, расположенную в задней части глаза. Если луч попадает на сетчатку под правильным углом, то ваше зрение 20/20. Если не под правильным, то у вас либо близорукость, либо дальнозоркость, либо астигматизм и вы носите очки или контактные линзы, чтобы свет преломлялся под правильным углом и вы могли хорошо видеть. Жесткие линзы изменяют форму роговицы, по сути уплощают зрачок, и вы можете видеть. Проблема в том, что после того, как вы снимете линзы, через пару дней ваши глаза вернутся к своему первоначальному состоянию. Ткань быстро встанет на свое естественное, привычное место. Но вроде бы, если носить такие жесткие линзы постоянно, некоторое время вы будете лучше видеть без всяких средств коррекции.
Я решил попробовать. Пролистав «Желтые страницы Бостона», я нашел врача, специализирующегося на ортокератологии. Он выписал мне эти жесткие линзы, и зрение у меня начало улучшаться. Оно оставалось более острым пару дней после того, как я их снимал. Через несколько месяцев мое зрение соответствовало требованиям программы астронавтов, и я был готов подать новое заявление о приеме. Уж в этот-то раз НАСА, конечно, захочет меня взять! Единственное, что мне нужно было сделать, — это вернуться в МТИ и проделать этот невозможный фокус, который уже чуть было не убил меня, — сдать квалификационный экзамен.
Занятия возобновлялись в начале сентября. Моя следующая попытка сдать квалификационный экзамен была назначена на конец ноября. Той осенью профессор Шеридан был в творческом отпуске в Стэнфорде, но он должен был вернуться на День благодарения, и это было единственное время, когда он мог приехать. На все про все у меня было три месяца.
Той осенью я взял курс статистики, и там у меня появился приятель — Роджер Александр из Тринидада. Мы быстро сошлись, потому что оба принадлежали к группе людей, которые упорно работают, а не к эксцентричным гениям. Роджер жил в отдельной комнате в общежитии для студентов-постдипломников. Это было что-то вроде квартиры на четверых с общей кухней и гостиной. Там мы занимались по вечерам. Я никогда не забуду один из этих вечеров, когда мы вгрызались в ряд задач, которые нас просто убивали. Мы никак не могли разобраться с ними, а потом, около двух часов ночи, сосед Роджера Грег Шамитофф вошел в общую комнату в пижаме, жуя огромный апельсин. Шамитофф был ужасно умным парнем. Можно сказать, в его мозге скрывались огромные силы. Талисман МТИ — бобер, потому что этот зверь в каком-то смысле инженер. Не случайно и то, что он делает бо́льшую часть работы ночью. Шамитофф идеально подходил под это описание. Я не часто видел его в дневные часы. И вот он подошел к нам, потягиваясь, как будто только что проснулся, и спросил: