Первая встреча между ними произошла во время ежедневных послеобеденных прогулок старого пенсионера в Веддингском парке. Можно сказать, что здесь дело ни в коем случае не шло о таком знакомстве, как это рекомендуют правила хорошего тона.

В один прекрасный зимний день молодой человек с музыкальным именем Иоганн Штраус сбил снежным комом фуражку господина Байера, и этот ветхий предмет был сотрясен ударом прямо в своей основе. Фуражка упала на землю, и господин Байер ее поднял, отряхнул и улыбнулся виновнику, который стоял поодаль, ощетинившись и немного испуганный, в полной готовности к тактическому отступлению, если этого потребуют обстоятельства.

— Ну, всё в порядке, — сказал господин Байер. — Она уже опять у меня на голове, и ничего с ней не случилось. Подойди ближе, мальчик.

Иоганн Штраус подошел.

— Вы будете меня таскать за ухо? — спросил он осторожно.

— Не буду тебя таскать за ухо, — ответил господин Байер. — Я не таскаю за уши.

А когда из дальнейших разговоров выяснилось, что мальчуган собирает марки, он дал ему зеленую африканскую марку с жирафой; неизвестно, как она к нему попала. И впервые за всю свою короткую жизнь Иоганн Штраус почувствовал то, что взрослые называют укоры совести, и захотел искупить свою вину. Только он хорошо не знал, как…

Пока он лишь вежливо здоровался с господином Байером, что было не в соответствии с законами, которыми Иоганн Штраус руководствовался в пору своего беспокойного детства; а когда они познакомились ближе, стал приносить ему булки и молоко.

Весной, летом и осенью они сидели со старым Эдуардом Байером под зеленым каштаном, и здесь Иоганн Штраус узнал об очень давних и очень интересных вещах. Узнал о том, как господин Байер был моряком и возил из Индии в Гамбург кофе, как учился правде, как дрался на баррикадах в славном восемнадцатом году, как был знаменосцем партии и как любил свою жену Луизу.

Конечно, о том, какие тут шли разговоры, мы скажем вам в другой раз, — подробнее мог бы рассказать собственно только зеленый каштан. Но каштаны говорить не умеют. Так или иначе, но однажды отец Иоганна Штрауса, лойяльный и преданный всем правительствам обыватель, был вызван в канцелярию директора школы № 5 и здесь заслуженно отчитан за недостаточный родительский надзор. В канцелярии директора школы № 5 отец Штрауса с волнением слушал сообщение о том, что его недостойный сын установил в классе на кафедре маленький красный флажок и что истоки этого преступления директор школы видит там, где оно могло возникнуть, а именно у подножия родительского очага. Невиновность отца Штрауса никогда уже после этого не была восстановлена, и по сегодняшний день он значится в списках западноберлинской полиции как человек, подозреваемый в дурном направлении.

Но от вашего внимания, наверно, не ускользнуло, что мятежный дух Иоганна Штрауса родился из разговоров под старым каштаном. Решающее слово здесь имел господин Байер, хотя он никогда и не предполагал, как мы допускаем, что дело примет столь революционный оборот.

Случилось так, что маленький Иоганн Штраус был исключен из школы. В тот же день его дома выпороли. Он держался с упрямством, молча глотал слезы и упорно не отвечал родителям на вопросы такого принципиального характера, как: «Что из тебя выйдет?» — хотя хорошо знал, что из него выйдет. Он будет возить кофе из Индии в Гамбург, а потом будет сражаться на баррикадах. Если господин Байер мог это делать, — почему бы не сделать того же Иоганну Штраусу?

Он перешел в новую школу. Но если вы думаете, что он исправился, вы глубоко ошибаетесь. Он и для новой школы заготовил красные флажки и только своевременное вмешательство господина Байера предупредило очередную катастрофу, которая на этот раз могла иметь самые непредвиденные последствия.

— Но — ведь красный флаг — это хороший флаг? — спросил Иоганн Штраус, когда господин Байер убеждал его в неуместности таких действий.

— Да, — отвечал господин Байер, — ты ведь это сам знаешь.

— А если это хороший флаг, почему же я не могу его повесить куда хочу?

— Не торопись, — поучал его Эдуард Байер, — выжди подходящий момент.

И разъяснял своему нетерпеливому приятелю правила терпения.

Следует сказать еще, что по инициативе господина Байера мальчик начал посещать Дом пионеров в Лихтенберге, в демократическом секторе Берлина. Так Иоганн Штраус впервые перешел черту. Он стал членом сразу трех кружков: фотографического, исторического и столярного. Чем больше человек знает, тем он больше человек, говорил ему господин Байер.

Всё это держалось в большой тайне, и отец Иоганна Штрауса, который был сапожником, в глубине души был убежден, что сын его станет адвокатом.

Но какой бы это был адвокат!

На следующий день после трагического посещения почтальона в квартире Байера зазвонил звонок, и господин Байер пошел открывать дверь. Это был Иоганн Штраус.

— Не сердитесь, господин Байер, — сказал он. — Мне очень неприятно, что я вас разбудил, но вы забыли положить деньги в условленном месте.

— Нет, дружок, я не забыл, — отвечал господин Байер, — но мне нечего было туда класть.

Потом он дал Иоганну Штраусу прочесть письмо с неразборчивой подписью, и его маленький приятель возмущенно воскликнул:

— Человек, который столько терпел!.. И боролся… А они вдруг…

Господин Байер погладил белокурую голову мальчугана, но, очевидно, не должен был этого делать, потому что неожиданно жгучая волна горечи залила Иоганна Штрауса и из глаз его хлынули горькие слезы.

— Что же теперь будет? — спросил Иоганн Штраус, когда немного успокоился.

— Не знаю, — отвечал Эдуард Байер. — Что касается меня, я уже стар. Я свое прожил. Что я… Я уже и так никуда не годен. Но ты должен хорошо учиться. Чем больше человек знает, тем он больше человек!

И его щеки, покрытые желтоватым румянцем, вдруг разгорелись, и господин Байер выпрямился и поглядел через окно вдаль — на светлое небо и огромный мир, лежащий под ним.

Девятилетние мальчики не имеют денег. Это всем известно, и говорится это для того, чтобы выяснить положение маленького Штрауса. Правда, у него имелся перочинный ножик с перламутровой рукояткой, часы с музыкой и карликом, у которого оставалось только полбороды, да еще две очень зачитанные книжки, у одной не было начала, а у другой конца. Это — всё, чем владел Иоганн Штраус. Кроме одного, чего никак нельзя внести в инвентарный список и что нельзя ни продать, ни купить.

В школу он пошел огорченный и расстроенный. На уроке пения всё время фальшивил. На уроке географии не запускал бумажных ястребков с надписью «Оставьте нас в покое», как проделывал раньше с несколькими своими закадычными приятелями. Сидел тихий и задумчивый, и учитель географии недоверчиво и настороженно наблюдал за ним, полагая, что за этим кроется какая-нибудь каверза. Но Иоганн Штраус действительно размышлял, и если учитель географии в конце урока всё-таки нашел в своей шляпе несколько гусениц, то наш герой был здесь ни при чем. Ничто не могло развеселить Иоганна Штрауса, он и впрямь был далек от всех земных радостей. Сидел, подперев голову руками, глаза его были устремлены в черную бездонную глубину чернильницы.

Он был грустен и имел на то основания.

Они еще два раза встречались с бывшим пенсионером Байером в парке под старым каштаном. У господина Байера было несколько прозрачное лицо, он был тщательно выбрит, и ботинки его были великолепно начищены. Мальчуган хотел предложить ему свой завтрак, который сберег для него, но постеснялся, потому что господин Байер, как обычно, говорил о таких вещах, что неудобно было вдруг вытащить булку и сказать: «Господин Байер, не хотите ли закусить?» Да он, конечно, эту булку и не взял бы.

На третий день господин Байер не пришел. Он лежал в постели и неудержимо, с короткими промежутками, кашлял. После обеда он ходил в ломбард и заложил единственные свои две ценности — старые часы и еще более старую флейту. И, когда он проест деньги, полученные за часы и старую флейту, он ляжет в постель и умрет. Так он решил, потому что не был способен нищенствовать.