У него было такое впечатление, что беседа их уже вызывает любопытство собравшихся вокруг людей и отрывочные фразы, что дойдут до их ушей, уже завтра будут передаваться из уст в уста, обрастая все новыми и новыми вздорными подробностями.
— Но поверьте, — настаивала она, — решивши отправиться сюда, на этот остров, я знала, что меня ждут жестокие испытания. Я заранее закалилась сердцем и более уже не боюсь ничего!
— Вам так хочется посетить это судно? — переспросил он. — Что ж, ладно, тем хуже для вас! Надеюсь, это навсегда отобьет у вас охоту к прогулкам подобного сорта!
И он подал знак офицеру, который, сидя в лодке, дожидался его команды.
Пока лодка приближалась к невольничьему судну, Жак не спускал глаз с горизонта. Он не думал ни о видневшемся вдали бриге, ни о том, что произойдет дальше между ними. Его изумляло, что теперь, после стольких дней перекинувшись наконец с Мари парой слов, он не испытывает ни малейшего волнения. И уже готов был расценить это как почетную победу над своими чувствами. Слов нет, она по-прежнему восхитительно хороша, даже еще больше расцвела с тех пор, как он встретил ее в салоне мадам Бриго, хотя там вечерний туалет и драгоценности значительно подчеркивали ее природную красоту. И все-таки у него было такое ощущение, будто эта красота уже не имела более над ним прежней магической власти. Почему он так боялся этой встречи? Какое самообольщение! Конечно, на Мари весьма приятно посмотреть — но не более того! Нет, положительно, он больше не влюблен… Страсти помимо его воли улеглись… И он даже сам не подозревал, что в душе его наконец-то воцарился покой.
Ему подумалось, что такова судьба всех увлечений молодости: они не выносят ни долгих разлук, ни расстояний…
Мари же, сидя на жесткой скамейке, украдкой изучала взглядом губернатора. Ей подумалось, что лицо его обрело какое-то новое, не свойственное ему прежде, жесткое, суровое выражение, в глазах сквозила неукротимая воля, уверенность в себе и горделивое упрямство. Подумать только, всего какой-нибудь час назад она еще ненавидела его всем сердцем, не могла простить, что он не вышел ей навстречу! А теперь, когда он рядом, все забыто, будто ничего и не было.
Когда шлюпка уже приближалась к «Люсансе», сильный порыв ветра донес до сидевших в ней омерзительный запах нечистот. Гребец на мгновенье оставил весла и, глянув на бриг, не сдержал проклятья. Дюпарке с офицером брезгливо поморщились, а Мари поспешно приложила к носу надушенный кружевной платочек.
— Представляю, что за мерзость ждет нас на борту этого судна! — в сердцах заметил губернатор. — Надеюсь, ни Байардель, ни Лефор еще не подписали капитану разрешения на разгрузку.
С «Люсансе» уже заметили приближавшуюся шлюпку и тут же спустили с борта веревочный трап. Жак тем временем обратился к юной даме со словами:
— Вы не сможете подняться без посторонней помощи. Мне следовало бы подумать об этом прежде и не разрешать вам сопровождать нас…
— Но мне уже приходилось спускаться с борта корабля, и тем же самым манером! — тут же живо возразила она.
— Но подниматься куда труднее.
— Это мы еще увидим! Уж не думаете ли вы, будто теперь, добравшись до самого борта, я соглашусь дожидаться вас, сидя здесь, в шлюпке! Я должна, я хочу увидеть, что происходит на борту невольничьего судна!
— Вы еще об этом пожалеете! — только и заметил в ответ Жак.
Гребец затормозил ход шлюпки и слегка развернул ее, стараясь, чтобы она не ударилась слишком сильно о борт «Люсансе». Подняв голову, Жак заметил, что капитан уже перегнулся через леер и, едва узнав его, сразу крикнул:
— Добро пожаловать на борт, господин губернатор!
— Добрый день, сударь, — ответил ему Дюпарке.
Офицер тем временем поймал веревочный трап, повис на нем всей тяжестью, пытаясь крепче натянуть его, и обратился к Мари:
— Желаете попробовать подняться, мадам?
Но тут в разговор вмешался Дюпарке.
— Позвольте! — прервал его он. — А вы, лейтенант, лучше держите-ка покрепче трап!
Потом, обернувшись к Мари, добавил:
— Я отнесу вас на руках. Садитесь мне на руку, да опускайтесь же и не вздумайте вырываться…
Она повиновалась, не оказав ни малейшего сопротивления. Лицо ее оказалось так близко, что волосы касались его лба. Помимо своей воли он на мгновенье замешкался, не в силах оторвать взгляда от этих излучавших нежность светло-карих, ореховых глаз. От ощущения теплоты ее тела, изгиба бедер, восхитительно упругой плоти голова вдруг пошла кругом.
Бесстрастным движением колен он приподнял юную даму, подхватил ее другой рукой, поставил ногу на первую перекладину, и минуту спустя, несмотря на непрерывные усилия лейтенанта удержать натянутый трап, оба уже покачивались над шлюпкой.
Жак взбирался не спеша, пытаясь унять охватившее его возбуждение, Мари же при малейшем его движении чувствовала на себе крепость его мускулов. Она старалась сделаться как можно невесомей и, дабы облегчить ему ношу, обхватила рукой за шею, но это соприкосновение обнаженной плоти лишь еще больше взволновало обоих.
Когда они добрались до леера, капитан собственноручно взял у губернатора Мари и бережно поставил ее на палубу.
Вскоре к ним присоединился и Жак. Капитан отвесил ему низкий поклон, нарочито выказывая всяческие знаки почтения и будто изо всех сил стараясь завоевать расположение губернатора, потом представился:
— Капитан Морен, из Руана.
— Мадам де Сент-Андре, — проговорил в свою очередь Дюпарке, — супруга господина де Сент-Андре, назначенного Островной компанией генеральным откупщиком на Мартинике. Ей непременно хотелось посетить ваш корабль…
— Весьма польщен такой честью, господин губернатор…
Капитан явно чувствовал себя не в своей тарелке. Весь корабль был окутан чудовищным зловонием, и даже чайки, грациозно кружа подле судна, избегали пролетать над мачтами. Зато вокруг корпуса то тут, то там виднелись плавники акул, привлеченных запахом падали.
— У меня на борту находятся двое офицеров из форта, — сообщил капитан. — Я уже представил им все бумаги. И даже уплатил за две недели вперед якорный сбор, пошлину за вход в гавань и пороховой налог… Кроме того, как принято, по окончании торгов я вручу один процент от выручки лично вам, господин губернатор, и еще половину того — вашему вице-губернатору.
— Об этом мы поговорим потом! — сухо прервал его Дюпарке. — Прежде всего я просил бы вас уладить дела с лекарями, которых мы намерены послать на ваше судно, а также с судебным приставом и оценщиком… Сколько невольников у вас на борту?
— Пятьсот восемьдесят семь, сударь. Один из них помер меньше часа назад, и мы выбросили его в море.
Жак бросил беглый взгляд на акул, которые продолжали зловеще кружить вокруг в надежде на новую добычу.
— Ваш корабль в чудовищном состоянии, — сурово заметил Жак, — вам придется его промыть!
— Промыть?! — в ужасе воскликнул капитан. — Да вы понимаете, что это такое? За весь груз, что есть у меня на борту, мне нипочем не удастся выручить больше пятисот тысяч экю, это ведь вам не индиго! А теперь прикиньте-ка, господин губернатор, после того как я заплачу сто двадцать ливров лекарям, двадцать — судебному приставу, сорок — оценщику, много ли мне останется, чтобы еще платить из этого двести ливров за то, чтобы опорожнить судно, триста — за промывку и еще сто за уничтожение крыс! Эти негры с берегов Гвинеи и без того стоили мне недешево, да еще больше сотни я потерял в пути…
— Ничего не поделаешь, сударь, — продолжил свое губернатор, — вы проведете торги, а по их окончании затопите судно на трое приливных суток!
— Но я потеряю на этом половину своих снастей!
— Это не мое дело! Я не желаю эпидемий на этом острове… Если вас это не устраивает, что ж, отправляйтесь тогда на Ямайку, на Кубу или на Сен-Винсент! Говорят, англичане более сговорчивы…
И, не дожидаясь ответа, губернатор направился к баку, где столпились матросы. Они уже отдраили палубу, но вонь от этого отнюдь не улетучилась. Капитан пошел вслед за Жаком, а Мари держалась по правую руку от него.
