Крейг рассмеялся:

– Не так-то много этим сказано, правда?

– Для меня много, – возразила она. – Кстати, договор на аренду офиса кончается в этом месяце. Сказать, что мы не продлеваем его?

Она ждала ответа, рассматривая кроваво-красные ногти.

– Мы хорошо потрудились вместе, Белинда, верно? – почти нежно выдохнул Крейг. – Долгий славный путь.

– Верно. Долгий славный путь.

– Передайте, что мы не возобновим договор.

– Они не удивятся, – кивнула она.

– Белинда, – попросил он, – подойдите и поцелуйте меня.

Белинда церемонно поцеловала его в щеку. Он так и не смог ее обнять: мешала трубка капельницы.

– Белинда, – прошептал он, когда она выпрямилась, – кто теперь будет печатать мне чеки на подпись?

– Сами напишете. Вы уже большой, взрослый мужчина. Только не разбрасывайтесь ими направо-налево.

– Попытаюсь, – пообещал он.

– Если задержусь хотя бы на одну минуту, – пробормотала она, – просто взвою от тоски.

И вылетела из комнаты.

Он откинулся на подушку и уставился в потолок. Ну вот, двадцать три года долой. Прибавь к этому двадцать один год супружеской жизни. Отбыл сразу два срока небесного приговора.

Не такой уж плохой итог дня.

Когда в палату вошла Констанс, Крейг спал и видел во сне, что какая-то смутно знакомая женщина его целует. Открыв глаза, он увидел, что Констанс стоит рядом и серьезно смотрит на него.

– Привет, – сказал он.

– Если хочешь спать, поспи. Я посижу рядом, посмотрю на тебя.

– Не хочу спать.

Она стояла с того бока, где не было трубки, так что он сумел сжать ее руку. Прохладная жесткая ладонь.

Констанс улыбнулась ему:

– Тебе давно следовало отпустить волосы. Очень идет.

– Еще неделя, – усмехнулся он, – и я смогу выступать на следующем Вудстокском фестивале.[57]

Пожалуй, шутливый тон здесь уместнее всего. Нужно постараться и дальше выдерживать нужную тональность. Констанс – не его жена и не Белинда Юэн. Им лучше не обижать друг друга и не вспоминать о чудесных мгновениях, проведенных вместе.

Она придвинула стул и села рядом с кроватью. На ней было черное платье, не выглядевшее, однако, траурным. Констанс казалась безмятежной и прекрасной; волосы, зачесанные наверх, открывали красивый широкий лоб.

– Произнеси по буквам «Мейраг», – попросил он, но тут же пожалел о вырвавшихся словах. Так уж получилось. Машинально.

Но Констанс рассмеялась, и все встало на свои места.

– Сразу видно, что ты поправляешься.

– Причем молниеносно.

– Молниеносно. Я боялась, что так и не удастся повидать тебя. Должна завтра лететь в Париж.

– Вот как…

Повисло молчание.

– Чем собираешься заняться, когда выйдешь отсюда?

– Какое-то время придется отдохнуть.

– Знаю. Обидно, что так вышло с картиной.

– Все не так плохо. Она свою службу сослужила. По большей части.

– Ты вернешься в Париж?

– А когда ты оттуда уезжаешь?

– Недели через две.

– Я скорее всего туда не вернусь.

Констанс снова помолчала.

– Мне сняли дом в Сан-Франциско, – выдавила она наконец. – Говорят, оттуда можно видеть залив. Но наверху есть большая комната, где мужчина может спокойно работать. Туда не доносятся вопли детей. Или почти не доносятся.

Крейг улыбнулся.

– Похоже на подкуп, да? – спросила она и сама же ответила: – Кажется, похоже. – Она засмеялась, но тут же вновь стала серьезной. – Ты уже подумал о том, что собираешься делать после того, как выпишешься? И куда поедешь?

– В общем, нет.

– Но не в Сан-Франциско?

– Думаю, я немного стар для Сан-Франциско, – мягко отказался он, зная, что имеет в виду вовсе не город и она тоже это понимает. – Но я приеду погостить.

– Я буду ждать, – кивнула она. – Во всяком случае, какое-то время.

Предупреждение прозвучало недвусмысленно, но что тут можно было поделать?

– Возьми город штурмом, – посоветовал он.

– Попробую так и сделать. – Она снова помрачнела. – Жаль, что наши биочасы, в сущности, не совпадают. Но все равно, если устанешь от гостиничных номеров, вспомни о Констанс.

Она нежно погладила его по лбу. Прикосновение Констанс было приятным, но не будило плотских желаний. Истощенное болезнью тело было целиком поглощено недугом. Болезнь – высшее проявление эгоизма.

– Последние дни я занималась тем, что ненавижу больше всего, – призналась она, отнимая руку. – Все подсчитывала, кто кого больше любит. И сюрприз получился ошеломляющий: я люблю тебя больше, чем ты меня. Такое со мной впервые. Что ж, в жизни все бывает.

– Не знаю… – начал он.

– Я знаю, – резко перебила она. – Я знаю.

– Но я еще не сравнивал, – оправдывался Крейг.

– И не надо. Кстати, только что вспомнила: я встретилась с твоей милой молоденькой подружкой из Канн. Как-то вечером нас познакомил доктор Гибсон. Мы очень подружились и несколько раз обедали вместе. Она очень умная. Но волевая. Завидно волевая.

– Я не настолько хорошо ее знаю.

Как ни удивительно, он говорил правду. Ему действительно неизвестно, волевая Гейл или нет.

– Она, разумеется, все знала обо мне.

– Только не от меня.

– Нет. Наверняка не от тебя, – улыбнулась Констанс. – Знаешь, она ведь возвращается в Лондон.

– Я ее не видел.

– Бедный Джесс, – иронически бросила Констанс, – все трудящиеся дамы бегут от него. Рекомендую тебе на будущее держаться какого-нибудь одного города и выбирать праздных женщин.

– Терпеть не могу праздных женщин, – проворчал он.

– Я тоже, – призналась Констанс и, порывшись в сумке, вытащила листок бумаги.

Он узнал почерк Гейл.

– Я обещала передать номер ее телефона, если увижу тебя первой. Она сейчас в Филадельфии, живет у отца. Из экономии. Она сказала мне, что разорена вчистую.

Крейг взял листок. Адрес и номер телефона. Больше ни слова. Он положил бумажку на прикроватный столик.

Констанс встала.

– Твоя сиделка велела не утомлять больного.

– Я увижу тебя снова?

– Только не в Нью-Йорке, – ответила она, натягивая перчатки. В этом городе уже через час перчатки ни на что не похожи.

Она раздраженно стряхнула что-то с перчатки.

– Не стану притворяться, будто на этот раз поездка в Нью-Йорк доставила мне удовольствие. Прощальный поцелуй. – Она наклонилась над ним и поцеловала в губы. – Ты ведь не собираешься умирать, правда, дорогой? – прошептала она.

– Не собираюсь. По крайней мере не думаю.

– Я бы не вынесла твоей смерти. Пришлю тебе открытку с видом Золотых Ворот, – пообещала она, выпрямляясь.

И ушла.

Ушла. Лучшая из женщин, с которыми ему довелось встретиться. Теперь и она ушла.

Он позвонил в Филадельфию только наутро. Мужчина, поднявший трубку, сказал, что он отец мисс Маккиннон, и спросил, кто звонит. Когда Крейг назвался, голос мистера Маккиннона мгновенно стал ледяным и он с видимым удовольствием сообщил Крейгу, что мисс Маккиннон накануне улетела в Лондон.

Что же, все справедливо. Вряд ли он обошелся бы с Йаном Уодли более любезно, если бы тому вздумалось позвонить.

Неделю спустя его выписали из больницы. Температура оставалась нормальной три дня подряд. Вечером доктор Гибсон долго с ним беседовал. По крайней мере ему казалось, что разговор был достаточно долгим.

– Вы счастливчик, мистер Крейг, – объявил он. Он сидел перед пациентом, худощавый, аскетичного склада старик, делавший получасовую гимнастику каждое утро и глотавший по десять дрожжевых таблеток в день. Теперь он вещал непререкаемым, не допускающим возражений тоном. – Большинство людей на вашем месте не отделались бы так легко. Но теперь следует быть осторожным. Очень-очень осторожным. Придерживаться диеты. Ни капли алкоголя. В течение года ни глотка вина. А может, и навсегда.