— Но все-таки настоящая черная девственная земля?
— Да, льды отступили: под нами земля, покрытая на сухих местах дикой растительностью.
Было уже недалеко от Второго сектора. Воздух понемногу пришел в движение, водяные пары заколебались, подул ветер с севера, который очень быстро перешел в ураган. Неизвестно, откуда налетела гроза, все потемнело, и гигантские, чудовищные молнии начали бороздить небо. Однако, гром не был слишком силен, а меж тем влажный воздух лучше проводит звук, это профессор хорошо знал. Он решил поговорить с Эйсом при встрече на эту тему.
Судно стало швырять в стороны, шар над ними раскачивался. Но капитан во-время заметил опасность, и судно быстро взмыло вверх и плавно понеслось над грозой. Это было редкое зрелище для профессора: внизу, на расстоянии одного километра, бушевало море туч, из которого глухо доносились раскаты грома, а здесь, в ясной лазури, были мир и тишина.
Часа через два гроза прошла, и судно вновь спустилось до своей высоты.
Профессор летел уже тысячи километров и всюду видел бесчисленные установки по борьбе со льдами. Сотни тысяч, может быть, миллионы пушек выпускали снаряд за снарядом вверх. И каждый такой снаряд — лишний метр годной под поселение земли. И так шло вот уже полсотни лет. Какие громадные пространства освободились из-подо льдов за это время!
И сколько в то же время было понесено жертв со стороны людей!
Это была борьба со стихией, борьба с холодом и смертью, борьба за овладение обоими полюсами.
Это была борьба титанов.
Греческие мифы повествуют о борьбе титанов между собой, которые бросались скалами и холмами. Но это была бессмысленная борьба.
А вот новые, действительные, а не мифические, титаны объявили борьбу холоду и стали стрелять по небесам. И не скалами, а небольшими, длиной в метр снарядами. А результат колоссальный!
Ледники стометровой мощности и толщи стаивают на протяжении пятисот метров ежегодно к северу и на протяжении тысячи километров к востоку и западу.
Есть перед чем притти в изумление!
Эта титаническая борьба во много раз превосходила по замыслу и грандиозности ЭЭС, но все же без Энергетической станции она была бы немыслима.
Профессор часто думал об этом, и подобные мысли не покидали его; он молча преклонялся перед величием человеческого замысла, перед неограниченными силами гения человеческой мысли.
Когда Ли и профессор пришли к Эйсу, последний встретил их вместо приветствия словами:
— Около пяти часов назад у нас пронесся короткий ураган, но опустошения его значительны: треть жилищ унесена, исчезли четырнадцать человек, но выбрасыватели все целы, а это главное.
Да, думалось профессору, природа, бессмысленная и жестокая, мстит за себя: и побеждаемая, но еще непобежденная, она страшна. Здесь, у края ледников, на значительной площади воздух неожиданно теплеет, холодный воздух с севера старается занять его место. Отсюда и бури, и ураганы.
А титаны борятся, буря опрокидывает их, но они поднимаются и вновь методически и уверенно делают свое дело, шаг за шагом подвигаясь к северу.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Дважды Рожденный, как привык теперь профессор сам называть себя, был удовлетворен: он окончательно убедился, что он не совсем был чужд новому человечеству. Правда, он был для теи не чем иным, как только троглодитом, — почти тем же, чем бы для него самого был настоящий пещерный человек, но тем не менее он не чувствовал себя больше одиноким. Ему казалось, что в великих достижениях, которыми пользовалось человечество теперь, была заложена частица его самого. Оборот космической турбины был ударом его собственного сердца, дрожь воздуха от выстрелов по холодной смерти была вибрацией его мысли.
И ведь верно! Смерть многолика. Именно по одному лику ее, вернее, по морде, стреляли два раза в день и били ее... И вместо безжизненных холодных полей холодной смерти загоралась радостная, жаркая, волнующая жизнь!
Он чувствовал радости новых людей!
Но у новых людей была и скорбь — скорбь от невозможности достигнуть те миры, которые каждый вечер неизменно зажигались в небе, и горели то ровным, то трепетным, но всегда одинаково зовущим светом.
Была у человечества сказочная красивая мечта: оно хотело летать наяву так же, как оно летало во сне.
Люди сделали воздух своей родной стихией.
Но тут же родилась еще более прекрасная мечта: другие неизведанные миры звали людей к себе.
Но вот слышится глухой гул. Что это? Ах, да: это дерзкие теи обстреливают небеса. Они завоевывают себе место под солнцем. Каждый выстрел — шаг вперед. Сколько калорий тепла сохранит он у поверхности земли? У них это точно подсчитано, они точны и аккуратны, эти теи. Что это сегодня стрельба дольше как будто продолжается? Или это профессору показалось?
Стрельба закончилась.
А ведь, в сущности, это — старая мысль, которую теи претворяли в дело. Ведь и тридцать тысячелетий назад были великие умы, которые уже тогда верно определили влияние углекислоты на температуру на земле. Правда, никто тогда не думал, что можно искусственным образом изменить климат в определенных областях, насытив воздух углекислым газом, но возможность такого естественного процесса доказывалась определенно. Вулканы, уверяли ученые, могут доставлять колоссальное количество углекислоты, именно это обилие выброшенной из недр земли углекислоты и было причиной повсеместного жаркого климата в каменноугольное время.
Теперь теи углекислотой гонят льды на север, к полюсу!
— Мы скоро и полюс растопим! — говорил Эйс.
Что ж, и это возможно.
Профессор вынул свой комбинированный карманный аппарат. Почему-то листочки электроскопа оказались отодвинутыми друг от друга. Это явление привлекло его внимание. Раздумывая о причине этого непонятного явления, он соединил листочки электроскопа и поднес его к аккумулятору: листочки мгновенно разошлись. Он по возможности унес дальше электроскоп, но через час листочки его были все в том же разобщенном положении.
— Чорт возьми! — воскликнул профессор. — А ведь, случай, кажется, из ряда вон выходящий!
Он вновь и вновь заряжал электроскоп, но результат был все тот же: сам собой электроскоп, как это бывает при обычных условиях, не разряжался.
Он несколько раз тщательно изолировал электроскоп, далеко уходил от хижины, боясь, что электроскоп каким-нибудь образом индуцируется, но все это приводило к тому же: листочки электроскопа отталкивались во всех случаях.
Занятый своими экспериментами, профессор не заметил, как прошло время. Вдруг электроскоп начал вести себя прилично, то-есть, предоставленный самому себе, лишенный воздействия электрического поля, очень быстро разряжался.
Но как раз в это время Эйс дал сигнал к новой стрельбе.
— Изумительно! — подумал профессор. — Я, стало быть, провозился с электроскопом около двенадцати часов.
И странное дело: вскоре, после прекращения стрельбы, электроскоп вновь начал «дурить», то-есть, будучи заряжен, не разряжался до следующей очередной стрельбы.
Проходили дни, а профессор продолжал экспериментировать, и все с теми же результатами. Самое любопытное во всем этом было то, что в местностях, где не было установок по борьбе со льдами, то-есть всюду на земле, электроскоп вел себя нормально Профессор помнил это хорошо.
Невольно сама собой напросилась мысль:
— А не связано ли все это со стрельбой?
Раз появившись, мысль продолжала работать в определенном направлении. Профессор уже не производил опытов, а думал долго и упорно, — думал до тех пор, пока догадка не перешла в твердую уверенность. Наконец, он проделал последний опыт: небольшую порцию той газовой смеси, которой теи удерживали теплоту на земле, он поместил в плотный сосудик, в котором был спрятан также и электроскоп. Опыт он проделал далеко от места стрельбы. Целых три месяца электроскоп не разряжался, будучи заряжен один раз и затем изолирован.
Это было уже слишком для профессора, и он вернулся к Эйсу в сильно возбужденном состоянии.