— Вы нашли медь? — взволнованно спрашивали профессора.
— Нет еще, но завтра мы возобновим поиски. Пещера может оказаться очень большой, а мы не приспособлены к изысканиям в темноте. Завтра же одному из вас придется спуститься вниз и достать электрические фонари. Без фонарей мы ничего ровно не сможем сделать.
Затем профессора вновь засыпали вопросами. У кого-то оказался небольшой фонарь. Человека три не утерпели и теперь же устремились в пещеру. Но через полчаса вернулись разочарованные: свет был слишком слаб, чтобы можно было что-нибудь рассмотреть.
— Не торопитесь, дети, — заметил Мартынов, — успеем завтра. А пока наладьте-ка связь с Тифлисом по радио. Мы уже около двух недель не знаем, что творится на белом свете.
— Я уже пробовал, — мрачно заявил «физик».
«Физиком» он назывался в экспедиции потому, что в изысканиях употреблял не геологические методы, а чисто физические, к этому времени значительно усовершенствованные.
— Уже третьего дня пробовал, — заявил он, — ничего не вышло.
Все стали обсуждать это странное обстоятельство. Отчего бы это могло произойти?
— Вы установку делали верно?
— Не может быть ни малейшей ошибки.
— Странно. Попробуем еще.
При последних лучах заходящего солнца Мартынов сам установил приборы, все тщательно проверил.
Все молчали. Молчали и горы. Чуть слышно падала невдалеке вода. Изредка отрывался от скалы камень и с шумом катился вниз, но потом опять все погружалось в молчание.
— Дело в том, что Тифлисская станция должна подавать сигнал через каждые полчаса. Отсюда до Тифлиса не более 150 километров, слышать мы могли бы отлично. Сколько сейчас времени? У меня 26 минут двадцать первого.
— У меня двадцать семь, — отозвался «физик».
— Подождем.
Но тщетно: ждали беспрерывно до двадцать первого часа, но из Тифлиса не долетело ни звука.
— Станция испорчена, — проворчал Мартынов.
Некоторые не придали этому никакого значения, другие, наоборот, сильно встревожились.
— Дело в том, что Тифлисская станция должна[1] …литическое положение перед нашим отъездом было весьма ненадежное и со дня на день можно было ожидать бури.
— Вы полагаете, что морганисты разрушили станцию в Тифлисе? — спрашивали скептики и при этом сильно смеялись.
— Сами посудите, — горячо говорил химик, — Ведь и третьего дня станция не работала. Обычно порчи на станции исправляются в несколько часов, а тут, может быть, несколько суток прошло. Разрушения, по всей вероятности, громадные.
— Дня три назад была большая буря. Не опрокинула ли она мачты?
— Нет, — твердил химик, — в этом случае станция работала бы на другой день. Надо узнать подробно. И зачем ждать утра? Необходимо отправиться сейчас же. Спуститься с высоты в 500 метров — пустяки.
— Разумеется, если не принимать во внимание таких пустяков, как шея моего помощника, — заметил Мартынов.
— Ничего, ночь лунная, через час можно спуститься в долину.
Вопрос стал горячо обсуждаться. Говорили за и против. Мартынов все упирался и говорил, что не может рисковать вверенными ему людьми, что днем раньше или позже узнают — не важно, что спуск весьма опасен и т. д.
В конце концов все-таки решили послать человека вниз сейчас. Вызвался итти химик.
Сборы его были не долги: через десять минут он уже бодро шагал по направлению к маленькому водопаду: там начинался спуск в долину.
— Смотри, Митя, — кричал Мартынов, — на средине спуска, у второго водопада, место очень опасное.
— Ничего, Павел Егорыч, не беспокойтесь: завтра к вечеру буду здесь. Не в первый раз мне делать подобные спуски.
Голос химика звучал с минуту, но что он говорил, разобрать было нельзя: он уже был на несколько десятков метров ниже, так как спуск здесь был вначале легкий.
Почему не работала Тифлисская радиостанция
Не день, а целых три томительных дня прошло, прежде чем вернулся назад химик с электрическими фонарями и новостями.
Еще только показалась его голова над площадкой, а он уже кричал:
— Восьмой день идет война!
С ним оказался носильщик — старик-мингрелец с грузом свежих продуктов за спиной.
— Почему я так долго задержался? — заговорил химик, бросая тюки с газетами и фонарями. — И счастье еще, что успел на четвертый день сюда попасть. Наша авиэтка внизу, помните? Бак у нее пробит и в ней не было ни капли бензину. На ней я бы в полчаса добрался до аула, а теперь пошел пешком. Вы знаете, это километров пятьдесят. Хорошо еще, горец попался, дорогу указал, а то совсем бы пропал. В первый же день в лесах запутался, стадо зубров видел, — можете себе представить! Вы знаете, как я им обрадовался! Будто ледникового человека увидел. А говорили, что зубров уже и на Кавказе нет. Тут-то вот, в этих лесах, и попался проводник. Два дня шел пешком, словно бы я жил этак лет сотню назад. И подумать только, что наши предки здесь всего сто лет назад ходили таким образом — по 20 километров в день. Эгоист, я очень обрадовался, что живу теперь, а не на сто лет раньше. Пришел в селение, еле языком ворочаю и сейчас же спать. И еще недавно встал, всего часов шесть назад... Да, да, страшно сказать: началась война. Американский флот готов форсировать Дарданеллы, а, может быть, он уже в Черном море. Хотят захватить Кавказ, ибо только здесь единственное место на земном шаре, где есть еще нефть. Нефть им необходима для массового изготовления какого-то страшного газа... Дела, одним словом! Во всем селении осталась одна единственная авиэтка — какая-то старая колымага, лет двадцати отроду: все здоровые люди и авиэтки с ними ушли в Тифлис. Аэроплан старый, помните? Еще мы на нем недели две назад катались. Тоже взяли. Так вот, не будь этой старой машинки, не пришел бы я до сих пор. Лежит бедная теперь внизу: еле довезла нас двоих.
— Позвольте, вы нам не сказали самого главного: отчего не работает Тифлисская радиостанция.
— И верно: забыл. Работает, работает, вот это-то и плохо. Полагают, что это — дело рук морганистов. Откуда-то со стороны Греческого архипелага все время идут радиоволны и интерферируют с волнами Тифлисской радиостанции. Пробовала станция работать на волнах различной длины, но уже через полчаса слышимость ее сводилась к нулю. Теперь выработана целая азбука: 10 м. она говорит — на такой-то волне, 2 м. — на другой, 5 м. — на третьей и т. д. У меня все записано. Кроме того, несколько надо изменить конструкцию приемника. Я узнал, как это надо сделать. Тогда мы будем хорошо слышать.
Стали горячо обсуждать привезенные химиком новости. Несмотря на усталость, последний терпеливо и добросовестно рассказывал все, что сам узнал в селении от людей, недавно вернувшихся из Тифлиса. Он даже вынужден был подробно описать свою встречу с зубрами и обратное путешествие на авиэтке. Некоторые занялись просмотром газет и чтением писем из Москвы.
Вдруг Мартынов издал громкое восклицание.
— Послушайте-ка, что я тут вычитал, в этой газете.
— Что такое? — закричали голоса.
Все обступили профессора. Он медленно и аккуратно сложил газету и посмотрел на всех.
— Павел Егорыч, не мучайте, говорите, — сказал кто-то.
— Лет десять назад, — начал он, — я был в Америке. Официальная командировка моя была в Филадельфию для изучения тамошней минералогической коллекции. На самом деле я по возможности должен был проникнуть в тайну изобретенной электрической пушки. Как вы знаете, изобретение это принадлежит директору знаменитого института в Филадельфии. Признаюсь вам, я мало узнал об этой пушке. Знаю только одно: от места, где она стоит, она может в радиусе в 100 километров создавать чудовищные грозы без дождя, перед которыми бледнеет самая пылкая человеческая фантазия. Но зато я узнал нечто в тысячу раз более опасное: в окрестностях Филадельфии работал маленький таинственный заводик. Он производил газ — самый страшный изо всех газов, когда-либо выдуманных человеком. Для его изготовления необходимы главным образом нефть и ртуть. Да вот прочтите в газете, там он довольно верно описывается,