Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Даша дивилась подобной безответственности и злости, направленной на них так резко, так неожиданно, но всё еще надеялась на то, что мама в один прекрасный день прижмет их к груди, как раньше, укроет от всех невзгод своим плечом, прошепчет ласковые слова и никому не даст их в обиду.

Но чуда девочка ждала напрасно. С каждым днем отношения между матерью и ее детьми, казалось, становились всё сложнее, всё запутаннее, всё невыносимее. Участились пощечины, наказания за малейшие провинности и даже отсутствие таковых, удары ремнем и пьяная ругань.

Даша старалась не попадаться матери на глаза, избегала она и дядю Лешу, который с каким-то скрытым удовольствием и восторгом наблюдал за сценами ее избиения.

Даша научилась быть незаметной. Но незаметной всё же не стала.

По соседству с ними жила баба Катя, которая, видя плачевную ситуацию семьи, пыталась помочь детям справиться с тем, что творилось вокруг них. Она жалела их, подкармливала, сначала вынося еду на улицу, а потом и вовсе приглашая детей к себе в дом, она отдала им старую одежду, которую нашла на чердаке, пыталась сгладить всеми мыслимыми и немыслимыми способами ту обстановку, что сложилась вокруг них. Но когда она, обнаружив на теле Даши синяки и гноящиеся ранки, заикнулась о том, что сообщит в отдел опеки и попечительства, чтобы их семью взяли на особый контроль, а, возможно, и потребовали лишения родительских прав, дядя Леша доходчиво объяснил ей, что этого делать не стоит, и попросту пригрозил, чтобы она и не помышляла об этом, иначе рискует нарваться на неприятности.

Неприятности он мог ей обеспечить, Даша отчего-то чувствовала это.

Баба Катя никому ничего не сообщила именно по ее просьбе. Девочка прибежала к ней поздно вечером, когда Алексей и ее мать куда-то ушли, и умоляла ничего не делать, никому ничего не рассказывать, просто оставить всё, как есть. Иначе дядя Леша будет сильно ругаться, злиться, кричать, и не поздоровится им всем. Свое негодование и слепую ярость он сорвет на ни в чем не повинных детях.

Со слезами на глазах глядя на заплаканное детское личико с грязными разводами на щеках, баба Катя, прижимая ее к себе, обещала молчать, причитая и охая, проклиная беспутную мать и ее сожителя.

Когда же баба Катя умерла, стало совсем плохо.

Дядя Леша, раньше, будто закрывавший глаза на то, что соседка подкармливает детей его сожительницы и заботится о них, сейчас, после ее смерти, словно бы взбесился. Он будто испытывал их на прочность, проверяя, кто сдастся быстрее, а кто останется победителем.

Юрка в это время задыхался от кашля и маялся температурой каждую ночь, а Даша пыталась найти способ, чтобы вылечить брата. Пришлось стоять на площади с протянутой рукой. Было стыдно, особенно в первые дни, непривычно и чуждо ей. Но она старалась смирить нелепую детскую гордость, высоко задрав подбородок и с вызовом глядя на проходящих мимо людей. Равнодушных людей, которые так и не поняли, так и не узнали, так ни разу и не поинтересовались. Почему, зачем, отчего…

Было стыдно, она смущалась и краснела, опускала глаза, пряча слезы за темными ресницами, растирала их кулачком, оставляя на лице грязные разводы, но потом даже привыкла.

У нее была цель, и она к ней стремилась.

Главное, никому не показать своей слабости. Слабость в этом мире не ценилась. Она ничего не стоила.

Юрка никак не шел на поправку, Даша не знала, чем помочь брату. Врача девочка пригласить не могла, боясь вызвать неодобрение дяди Леши, а тех денег, что кидали ей, не хватало на дорогостоящие лекарства.

Она не верила в чудо, не надеялась на мать или Алексея, ни от кого не ждала помощи и поддержки, уже смирившись, что в этом мире может рассчитывать лишь на себя, она просто каждый день с непоколебимой уверенностью, с невиданным упорством, пересиливая себя, вновь и вновь шла на площадь, чтобы просить подаяния. Не для себя. Для брата.

А потом появился он. Этот странный мужчина с темными волосами, поседевшими на висках. Назвался дядей Олегом, денег дал, сказал, чтобы брату лекарств купила. И ни одного дурного слова не сказал, хотя дома от матери и самого дяди Леши девочка только и слышала, что оскорбления и уничижительные слова. А этот незнакомый странный мужчина повел себя с ней по-другому, не так, как мама и Алексей, не так, как все остальные проходящие мимо люди.

Он просто уделил ее горю больше внимания, чем это сделали другие.

И она потянулась к нему, как цветок тянется к солнцу. Интуитивно, непроизвольно, чувственно.

Она не помнила ощущения быть любимой. Она не слышала добрых слов. Она не видела тепло и участие в глазах людей, с которыми общалась. Она забыла, что такое нежность.

Мама не любила ее. И Юрку тоже не любила. Если раньше девочка сомневалась в этом, надеясь на то, что невнимательность, эгоизм и безответственность молодой женщины связаны с гибелью мужа, и она сможет реабилитироваться спустя время, не будет просто так давать детям подзатыльники, наказывать ремнем и ставить в угол, что принесет им в один прекрасный день вкусные пирожные, которыми хвалились остальные ребята во дворе, то однажды Даша со всей ясностью поняла, что они с Юркой маме не нужны. Что они вообще никому не нужны.

Она подслушала разговор между матерью и дядей Лешей еще до приезда в Калининград, и даже в семь лет смогла осознать, что означают злые, брошенные в гневе и ярости слова.

— Они мне не нужны! Они никогда мне не были нужны! — кричала подвыпившая мать, раскрывая душу перед своим сожителем. — Я их терпела только ради Кирилла! Я его любила, а не их! Это он всегда детей хотел, сына, дочку… Тьфу, да чтоб им провалиться на месте! Родная кровиночка, семья, дети… Ха-ха-ха… Глупости все это, не чувствую я всего этого. Пусть сами теперь справляются, мне всё равно!

— Что же ты делать будешь? — послышался вопрос мужчины, заданный более трезвым голосом.

Мать странно рассмеялась, а потом грубо выдохнула:

— А что с ними, троглодитами, можно сделать? В приют их сдам, да и все! — девочка невольно вздрогнула и сжалась. — Надоело уже их тянуть на своей шее. Снова и снова, снова и снова… — запричитала женщина. — Ооой, ты хоть представляешь, какой это груз, Лешка?! Двое детей на шее. Ладно Дашка, крепенькая вроде девка, а этот маленький… поганец, — она грубо выругалась. — Он то и дело болеет! Мне уже надоело ему лекарства покупать. Да и не самые дешевые, между прочим. А он болеет и болеет, болеет и болеет! Нарочно! Что мне с ним делать?! Лешка, а? — Даша проглотила слезы. — В приют их отдам и дело с концом!

— Нет, в приют не надо, — возразил мужчина уверенно.

Даша напряглась. Неужели дядя Леша не такой, каким она его себе представляла?..

— Чего это не надо?! — возмутилась женщина пьяным голосом. — А кормить их кто будет?! Опять я?! Они и так на моей шее сидят, и дальше будут сидеть?! — возмущенно кричала она. — Нет уж, хватит, увольте! Они мне не нужны, — решительно заявила она. — Кириллу нужны были, а он взял их и бросил! Умер он, — она всхлипнула, а потом вдруг зарыдала. — Как не кстати умер-то! Как не кстати… А теперь пусть государство о них и заботится. Мне-то что?

Даша сжалась в уголке комнаты, зажмурившись крепко-крепко, словно надеясь на то, что вот-вот проснется, что все эти злые, подлые слова окажутся лишь сном, кошмаром. Но как они ни старалась, как ни жмурилась, как ни вынуждала себя проснуться, ничего не выходило. А в сознание острыми клыками, ударами бича вонзались ядовитые слова матери и Алексея.

— Нет, Ритка, — возразил мужчина нравоучительным тоном. — Не надо их в приют. Пока не надо. Я придумаю, как они смогут пригодиться нам.

— Да ладно тебе! Пока ты думать будешь, они из меня все соки вытянут! — воскликнула мать раздраженно. — Не на твоей ведь шее сидят, а на моей. На моей! — выдохнула она и добавила: — В приют, только в приют!

— Да погоди ты, говорю! — вскричал Алексей, удерживая ее за руку. — Что ты заладила, в самом деле, в приют, в приют! Что мы, что ли, не найдем, чем они смогут быть нам полезны?!

10
{"b":"218180","o":1}