Шли недели. Нога у Бартни зажила. На заднем дворе он разбил клумбу и стал заядлым цветоводом. День-деньской он сажал и сеял, чтобы назавтра выполоть посаженное вчера. Зато ему было чем заняться, ибо юриспруденция порой навевала невыносимую скуку.

Однажды ясным солнечным днем он вышел из дому и направился к клумбе, проведать, как принялась покупная рассада анютиных глазок, высаженная им накануне в порыве отчаяния. Его изумленному взгляду явлен был длинный и тощий тип, который с вороватым видом согнулся над клумбой и выкапывал одно из недавних приобретений Бартни. Неслышными шагами Бартни подкрался к нему сзади и сурово произнес:

— Что вы здесь делаете, сэр?

Тот обернулся:

— Я тут парочку цветочков… э-э… сорвал…

Длинный тощий тип с вороватой миной умолк. Лицо его было совсем не знакомо Бартни, но голос — визгливый, капризный фальцет, — забыть этот голос было невозможно. Бартни медленно подошел поближе, не сводя плотоядного взгляда с обладателя голоса, так волк смотрит на свою добычу.

— Ну, мистер Скиггс, как это вас занесло в мои владения?

Мистер Скиггс оказался невероятно застенчив и скосил глаза в другую сторону.

— Повторяю, — сказал Бартни, — вы в моих владениях и в моей власти.

— Да, сэр, — ответил мистер Скиггс, ежась от недобрых предчувствий.

Бартни схватил его за ворот и затряс, точь-в-точь как терьер треплет пойманную крысу.

— Ах ты, тщеславное отродье Христианской науки! Жалкий лицемер! Что?

Скиггс протестующе взвизгнул, и Бартни взъярился не на шутку:

— И ты еще смеешь скулить? Тебе ли не знать, что боли не существует? Давай поучи-ка меня своей христианской науке. Скажи: «Разум есть всё» — говори!

Мистер Скиггс в перерывах между встрясками проблеял:

— Ра-аз-зум есть всё.

— Боль — ничто! — мрачно возвестил его мучитель.

— Бо-бо-боль — ничто! — прочувствованно повторил мистер Скиггс.

Трепка продолжилась.

— И запомни, Скиггс, все это для твоей же пользы. Надеюсь, ты проникся этим до глубины души. Заруби себе на носу: жизнь такова, стало быть — такова жизнь. Усвоил?

Он перестал трясти Скиггса, но продолжал стягивать воротник на его шее. Адепт Христианской науки взбрыкнул и забился, пытаясь вырваться.

— А теперь, — сказал Бартни, — будь так добр убедить меня, что не чувствуешь никакой боли. Давай скажи мне об этом.

— Я не чу-уй-ствую, ой, — выкрикнул Скиггс, спотыкаясь об огромный камень, — никакой-ой боли!

— А теперь, — сказал Бартни, — будь так добр заплатить два доллара в час за твое христиански-научное исцеление. Раскошеливайся.

Скиггс было заколебался, но взгляд Бартни и особенно его хватка убедили проповедника, и он неохотно вытащил банкноту. Бартни разорвал ее на мелкие клочки и развеял их по ветру.

— Теперь убирайся.

Скиггс, почуяв, что хватка на вороте ослабла, пустился во весь опор и пересек границу участка быстрее, чем можно было бы себе представить.

— До свидания, мистер Скиггс! — весело крикнул ему вслед Бартни. — Если вам еще понадобится лечение, обращайтесь в любое время. Цена прежняя. Я вижу, что кое-чему мне вас учить не надо. Боли не существует, когда больно кому-то другому.

В погоне за герцогом [80]

Настал жаркий июльский вечер. Насекомые, просочившись сквозь сетки на дверях и окнах, кружились вокруг светильников, словно людской рой на карнавале, букашки звенели, гудели и шмякались, треща крыльями. С вечерних улиц в дома заползал удушливый зной позднего лета, изнуряющий и неодолимый, он раскалял стены и, отражаясь от них, кутал все живое в свое громадное жаркое одеяло. В аптечных лавочках усталые и сердитые продавцы раздавали мороженое сотням жаждущих, но обманутых в своих ожиданиях посетителей, ибо электрические вентиляторы по углам лишь издевательски жужжали, не давая прохлады. В квартирах по всему Верхнему Манхэттену лоснящиеся негритянским потом фортепиано бренчали регтаймы, выученные еще прошлой зимой, то здесь, то там какая-нибудь истомленная женщина оглашала округу жарким сопрано. Белые рукава рубашек мелькали, словно огни маяков, в окнах доходных домов, выстроившихся вдоль улицы ярусами от четырех до восьми, по количеству этажей. Короче говоря, это был обычный жаркий летний вечер в Нью-Йорке.

Молодой человек по имени Додсон Гарленд валялся на оттоманке в бильярдной своего дома в начале Пятой авеню и поглотил уже целое море мятного джулепа, [81]проклиная поло, из-за которого ему приходится торчать в городе, и сигареты, и дворецкого и время от времени нарушая вторую заповедь. Дворецкий сновал туда-сюда, груженный гигантскими порциями коктейля и содовой, пока очередное его драматическое явление не заставило Гарленда впервые обратить внимание на то, что перед ним живое существо, а не ходячий лоток с бутылками.

— Эй, Аллен, — сказал он, слегка удивившись своему открытию, — вам не жарко?

Красноречиво обмахнувшись носовым платком, Аллен попытался улыбнуться, но не преуспел — улыбка вышла бледная и вымученная.

— Аллен, — спросил Гарленд в порыве вдохновения, — чем бы мне заняться сегодня?

Вместо ответа, Аллен снова безуспешно изобразил ухмылку, утонувшую в жарком холопском молчании.

— Убирайся отсюда, — раздраженно прикрикнул на него Гарленд, — и принеси мне еще мятного и блюдо со льдом.

«Итак, — подумал он, — чем же заняться? Пойти в театр и там расплавиться? Или в ресторан на крыше, чтобы меня там вусмерть упела какая-нибудь будущая примадонна? Или — в гости?» «В гости» на языке Гарленда означало навестить Мирабель. Мирабель Уолмсли уже почти три месяца была его невестой и осталась в городе, чтобы помочь отцу принять какого-то знатного гостя. Юный счастливчик зевнул и перевернулся на другой бок, зевнул опять и сел, с третьим зевком он поднялся на ноги. «Пойду к Мирабель. Надо же размяться».

Приняв окончательное решение, он отправился к себе в комнату, где битых полчаса переодевался, тут же потел и снова переодевался. Наконец он выбрался из своей резиденции, сияя безупречностью костюма, и побрел по Пятой авеню в сторону Бродвея. Весь город высыпал на улицы. Пока Гарленд шел по ярко освещенной улице, навстречу ему попадались группы и группки одетых в лен и хлопок, смеющихся и болтающих, курящих и улыбающихся, и все они просто изнемогали от жары.

У самого крыльца дома Мирабель Гарленд вдруг остановился как вкопанный. «Боже, — подумал он, — совсем вылетело из головы! Герцог Дунсинлейнский, или Артреллейнский, или Еще-какой-то-там-лейнский должен был приехать сегодня к папочке Мирабель. Какой ужас! Но ведь я уже три дня не видел Мирабель». Он вздохнул, помедлил в нерешительности, но все-таки поднялся по ступенькам и нажал кнопку звонка.

Не успел он войти, как видение из его снов выпорхнуло ему навстречу в страшном смятении.

— О, Додди! Случилось нечто ужасное, — воскликнуло оно. — Герцог час назад вышел из дому. Никто из служанок не видел, как он уходил. Он просто исчез! Ты должен его отыскать. Он, наверное, потерялся — потерялся в незнакомом городе! — Мирабель в очаровательном отчаянии ломала руки. — О, если он не найдется, я умру — ведь на улице такая жара. У него непременно будет солнечный, или нет — лунный удар. Умоляю, найди его. Мы уже звонили в полицию, но это не помогло. Скорее! Сделай же что-нибудь! О, Додди, я вся на нервах!

«Додди» сунул руки в карманы и вздохнул. Потом надел шляпу, вздохнул снова и направился к дверям. Его невеста с горестным личиком бросилась за ним.

— Как только найдешь, сразу же веди его сюда. О, Додди, ты мой спаситель!

Спаситель снова испустил вздох и быстро вышел, но на крыльце остановился и задумался: «Н-да… дурость какая! Рыскать по Нью-Йорку за французским герцогом. Безумие! Ну что тут прикажете делать? Что же делать?» Он помедлил на пороге, а потом толпа понесла его к Бродвею. «Так, подумаем. Нужен план действий. Не стану же я ходить и спрашивать всех встречных и поперечных, не герцог ли он… этот… как его?.. Ну вот, забыл! И как он выглядит, не знаю. Наверное, он и по-английски-то не говорит. Черт бы побрал эту аристократию!»