— Предатель! Все это время прикидывался таким честным, так следил за моим поведением — и всю дорогу забавлялся у меня за спиной с этой…

Она добавила серьезное слово и, будто окончательно от этого рассвирепев, кинулась к его стулу. Защищаясь от внезапного нападения, он резко вскинул руку, и костяшки раскрытой ладони угодили ей в глазницу. Прикрыв лицо рукой, так же как Ноэль десятью минутами раньше, она, рыдая, опустилась на пол.

— Не далековато ли это зашло? — осведомился Оскар.

— Да, — признал Нельсон. — Похоже.

— Ступай-ка на веранду, охладись.

Он перенес Николь на кушетку и сел рядом, держа ее руку.

— Соберись, соберись с духом, малышка, — повторял он снова и снова. — Ты что, Джек Демпси? [59]Нельзя так кидаться на француженок, по судам затаскают.

— Он сказал, что любит ее, — прерывисто всхлипнула Николь. — А она сказала, что они встретятся в обычном месте… Он туда и пошел?

— Он на веранде, ходит взад-вперед и жутко сожалеет, что случайно сделал тебе больно, а еще сильнее — что встретил на своем пути эту Ноэль Делони.

— Ну да!

— Может, ты ослышалась; да и в любом случае это ничего не доказывает.

Через двадцать минут внезапно вошел Нельсон и опустился на колени рядом с женой. Мистер Оскар Дейн, получивший очередное весомое подтверждение того, что он дает больше, чем берет, незаметно, но весьма охотно попятился к дверям.

Через час Нельсон и Николь рука об руку вышли с виллы и медленно двинулись в сторону «Кафе де Пари». Они пошли пешком, а не поехали в автомобиле, словно пытаясь воскресить давнюю простоту, распутать то, что так откровенно запуталось. Николь приняла его объяснения — не потому, что они были правдоподобны, а потому, что ей очень хотелось в них верить. Оба выглядели притихшими, обоим было стыдно.

В «Кафе де Пари» было в этот час очень приятно — сквозь желтые маркизы и красные зонтики просачивался, будто сквозь витражные стекла, солнечный свет. Оглядевшись, Николь заприметила молодую женщину, которую видела утром. Теперь с ней был спутник, и Нельсон тут же вспомнил, что эту молодую пару они видели в Алжире почти три года назад.

— Они переменились, — заметил он. — Мы, наверное, тоже, но не в такой степени. Они стали мрачнее, а у него вид рассеянный. Рассеянность всегда четче читается в светлых глазах, чем в темных. А девушка, как говорится, tout ce qu’il y a de chic, [60]но и у нее в лице какая-то угрюмость.

— Мне она нравится.

— Хочешь, я пойду и выясню, та же это пара или нет?

— Нет! Так поступают одни неприкаянные туристы. У них наверняка есть свои друзья.

К ним тоже как раз подсели знакомые.

— Нельсон, а что про сегодняшний вечер? — спросила через некоторое время Николь. — Думаешь, мы сможем после всего этого появиться у Голдингов?

— Не только сможем, но и должны. Если поползут слухи, а мы не придем, мы подарим им такой повод для сплетен… Эй, да что там…

На другом конце зала происходило что-то бурное и яростное; раздался женский крик, за одним из столов все повскакали на ноги и дружно отшатнулись. А потом поднялись и сидевшие за другими столиками и устремились вперед. На краткий миг супруги Келли увидели лицо девушки, за которой наблюдали: оно было бледно и искажено гневом. Николь, перепугавшись, схватила Нельсона за рукав:

— Я хочу уйти. Мне сегодня столько не выдержать. Отвези меня домой. Неужели все с ума посходили?

По дороге Нельсон глянул в лицо Николь и опешил, поняв, что к Голдингам на яхту они все-таки не поедут. Под глазом у Николь явственно и безошибочно обозначился синяк — синяк, который к одиннадцати вечера уже не скроешь даже при помощи всех косметических средств в герцогстве. Сердце у него упало, но он решил ничего не говорить, пока они не доберутся до дому.

В Катехизисе есть ценный совет: беги искушений — и, перебравшись через месяц в Париж, Келли составили список тех мест, куда больше никогда не пойдут, и тех людей, которых не хотят больше видеть. Среди мест имелось несколько известных баров, все ночные клубы, за исключением одного-другого, самых благопристойных, все мыслимые клубы, открытые рано по утрам, и все летние курорты, на которых предаются кутежам ради кутежей, бесшабашным и беспрестанным кутежам, которые и являются гвоздем сезона.

В списке нежеланных людей оказались три четверти тех, с кем они общались в последние два года. Двигал ими не снобизм, а инстинкт самосохранения, хотя к нему и примешивался некоторый глубинный страх, что они навеки обрывают все контакты с человечеством.

Впрочем, в мире всегда хватает любопытства, и порой люди становятся желанны именно потому, что до них трудно добраться. Они выяснили, что в Париже есть и другие пары, которым интересны лишь те, кто чурается большинства. Первая волна их знакомцев состояла по большей части из американцев, слегка присоленных европейцами; вторая — из европейцев, подперченных американцами. Вторая волна и представляла собой «общество», и местами даже соприкасалась с высшими слоями, состоящими из титулованных особ, владельцев солидных состояний, плюс нескольких гениев; но все они имели власть. До особой близости с великими дело не дошло, но они завели новых друзей более консервативного типа. Кроме того, Нельсон вновь занялся живописью; завел студию, а еще они посещали мастерские Бранкузи, Леже и Дюшана. [61]Вроде бы они более прежнего соучаствовали в своего рода процессе, и когда поминались некие вульгарные встречи, они испытывали презрение к первым двум годам, проведенным в Европе, а о былых своих знакомых говорили «этот сброд» или «люди, с которыми зря тратишь время».

В итоге, придерживаясь установленных для себя правил, они все же часто принимали гостей и часто бывали в других домах. Были они молоды, хороши собой, образованны; они разобрались, что подходит, а что не подходит, и приспособились к этому. Более того, они были щедры по природе и готовы, в пределах разумного, сорить деньгами.

Бывая в обществе, обычно пьешь спиртное. Для Николь, которая до жути боялась утратить свою изысканность, утерять свою свежесть и упустить хоть один лучик восхищения, это не было угрозой, а вот Нельсон, упершийся в жизни в некий предел, вскоре понял, что искушений выпить на этих камерных приемах не меньше, чем в более открытом и буйном мире. Он не сделался пьяницей, не совершал ничего откровенно непристойного, однако выходить в свет, не подогревшись алкоголем, ему теперь не хотелось. Мысль о том, что нужно возродить в нем былую серьезность и ответственность, подвигла Николь, через год после переезда в Париж, на решение завести ребенка.

Примерно тогда же она познакомились с графом Чики Саролаем. Был он привлекательным реликтом австрийского двора, без состояния и без претензий, будто у него таковое имеется, однако с прочными светскими и финансовыми связями во Франции. Сестра его вышла за маркиза де ла Кло Диронделя, который, помимо принадлежности к древнему аристократическому роду, был преуспевающим парижским банкиром. А граф Чики был перекати-поле и таким же откровенным кровососом, как Оскар Дейн, только в более высоких сферах.

Главной его добычей были американцы; он с внушающей сострадание истовостью смотрел им в рот, будто оттуда, того и гляди, мог выкатиться их загадочный рецепт зарабатывания денег. После первой же случайной встречи он переметнулся к чете Келли. Все месяцы беременности Николь он постоянно находился в их доме, без устали выслушивая все, что касалось американской преступности, сленга, финансов и манер. Он заходил на обед или ужин, когда ему просто некуда было больше пойти, и в качестве молчаливого изъявления благодарности уговорил свою сестру посетить Николь, которая была за это невыразимо признательна.

Было уговорено, что, когда Николь увезут в больницу, он останется в квартире, дабы составить Нельсону компанию, — Николь такое устройство было не слишком по душе, потому что эти двое имели свойство напиваться. Однако в тот день, когда было принято это решение, Чики принес новости о том, что скоро состоится один из знаменитых приемов его шурина на барже, стоящей на Сене, — Келли были туда приглашены, да и дата им подходила: через три недели после рождения ребенка. И вот Николь уехала в Американскую больницу, а граф Чики въехал в квартиру.