Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Только на портретах, монсеньер! — Клод развел руками.

Епископ впился взглядом в лицо секретаря.

— Это не мог быть он?

— Маршал де Ре? Так ведь его задушили в Нанте, по приговору епископского суда! Как колдуна и еретика!

— Некоторые утверждали, что он остался жив. Что его спасла Она.

Секретарь совсем растерялся.

— Кто — Она?

Епископ молчал. Он смотрел в пламя камина, но видел языки совсем другого огня. Тогда, на площади в Руане, в его силах было все остановить. Интересно, что было бы с ним сейчас, отпусти он ее? Простили бы ему это «друзья»? Вряд ли. Но то, что происходит сейчас — стократ хуже того, что могли сделать с ним они.

— Кто — Она, монсеньер? — повторил секретарь.

— Орлеанская Дева.

Епископ закрыл глаза. Клод неодобрительно покачал головой и тихо отступил к двери.

В камине стреляли искрами сухие дубовые поленья. В окно задувал холодный декабрьский ветер. Очередным порывом, словно невесомой рукой призрака, письмо сорвало со столика и бросило на решетку камина. Пламя неохотно коснулось края пергамента и осветило текст. Всего одна строка.

«Я иду к тебе, старая крыса. Жанна д`Арк».

Большая старая крыса под епископской кроватью облизывала свой толстый розовый хвост, крепко ухватив его передними лапками.

Старческие веки без ресниц затрепетали, и епископ приоткрыл глаза. Первым желанием было подняться и снять записку с каминной решетки. Однако немощь заставила остаться в кресле. «Да и к чему? Если дух Жанны может писать, что помешает ему прийти сюда самому?». Чувство тоски и безысходности овладело им.

Крыса с пятнами седины на темно-рыжей шерсти не спеша волокла голый хвост к камину, видимо, в надежде погреть старческие косточки. Рука уже потянулась к колокольчику, чтобы позвать Клода, как сильный порыв холодного ветра заставил Кошона обернуться…

8 мая 1945 года. Орлеан. Франция.

Мужчина и женщина нежились в лучах утреннего солнца и любовались молодой листвой майских деревьев в бистро на старинной набережной Луары.

Он — глубокий старик — аристократ с изжелта-бледным морщинистым лицом. От бледности лица несколько отвлекал шелковый шейный платок изумрудно-зеленого цвета. Шевелюра непокорных седых волос вкупе с пышными усами делали его похожим на Марка Твена.

Она — молодая брюнетка в модном шифоновом платье с алыми маками на темно-зеленом, почти черном поле. Помада цвета свежей крови приковывала взгляды проходящих мужчин, пробуждая в них желание и острое чувство опасности. Вуалетка прикрывала глаза и добавляла женщине загадочности.

Они были полярны. Она олицетворяла молодость и жизнь. Он — старость и смерть.

Приподняв вуалетку, он с нежностью и заглянул в ее сине-зеленые глаза.

— Вот и еще один год, еще одна годовщина. Столетия пролетают мимо тебя, не оставляя следа. Ты все так же прекрасна, как тем маем, а мне — живому мертвецу — остается только любоваться тобой.

— Прекрати панихиду, Жиль! «Мы снова вместе, на нашем месте, в триумфе доблести и чести!» — громко пропела она, заставив редких утренних посетителей бистро́ обернуться. — Это твои слова, маршал, не забывай!

Старик горько хмыкнул и отвернулся, чтобы она не увидела слез на его лице.

— Ну, ну, Жиль Монморанси-Лаваль, барон де Ре, граф де Бриен, — она накрыла ладонями его морщинистую руку, — ты одержал еще одну победу, заставил Западных еще раз испить горькую чашу поражения до дна! Ты мой герой, Жиль де Ре!

— А ты — моя богиня победы, — он обернулся и поднял бокал.

— За победу?

— За нашу победу!

Мужчина и женщина сделали по глотку вина.

— Жанна! Еще одна война закончена, и мы приложили к этому руку…

Хозяин бистро́ не дал ему договорить, распахнув окна и двери настежь, чтобы посетителям были лучше слышны слова, звучавшие из радиоприемника. Все с замиранием сердца вслушивались в голос диктора.

— Вчера, 7 мая 1945 года в 2 часа 41 минуту был подписан Акт о безоговорочной капитуляции Германских вооруженных сил. Капитуляция вступает в силу сегодня, — голос диктора дрожал, — 8 мая 1945 года в 23 часа 1 минуту…

— Жанна, теперь в Орлеане восьмого мая, в наш день, будут праздновать два праздника победы. Помнишь тот день? Флаги, сверкание оружия и лат. И ты, столь же прекрасная, как сегодня.

— Мне больше памятен тот день, когда несчастная девушка в муках сгорала на костре вместо меня.

— Это был только клон. Ее создали лишь для того, чтобы ты осталась жива. — Он гладил ее дрожащие руки, пытаясь успокоить.

Женщина выдернула руку и сняла тонкую ажурную перчатку. На ее развернутой ладони стали проступать багровые рубцы, будто следы давно заживших ожогов.

— Смотри, всегда при упоминании о костре, на котором сгорела Жанна д’Арк, клоны нашей серии испытывают физические муки и боль. У многих все тело покрывается рубцами. Ученые так и не смогли найти этому объяснение.

— Все равно, это бездушные биологические объекты, только ТЫ несешь в себе бессмертную живую душу. Если б ты знала, как я счастлив, что могу видеть тебя вечно юной и полной сил. — Не справившись с эмоциями, старик отвернулся, достал тонкий серебряный портсигар и закурил.

Перед его глазами вновь возникло подземелье замка Тиффож. Чадящие факелы в чугунных шандалах. Черный мрамор ритуального стола, и прокля́тый некромант Франческо Прелати в белом балахоне. Жиль до сих пор ощущает обжигающий холод мрамора, а слова «ритуала вечной ночи» звенят в голове. Тогда ему казалось, что он, как и любимая, смог победить смерть, и их ждет вечная счастливая жизнь. Монах-минорит обманул его, расколов душу барона де Ре надвое. Одну часть он поместил в тело «живого мертвеца», а другую — в зеркало Исиды. Прелати исчез той же ночью и обрек Жиля на вечные муки.

Жанна появилась в замке через несколько дней после страшного ритуала. Первые минуты радости сменились ужасом содеянного. Частица разорванной души не могла покинуть это тело, и ее нельзя было перенести в клон. Так клан Западных отомстил барону, который вместе с Орлеанской Девой сорвал их планы в Столетней войне. Слухи, распущенные ими, ославили Жиля де Ре в веках как мрачного садиста-убийцу — Синюю бороду.

От мрачных воспоминаний его отвлекло прикосновение ее руки…

18 декабря 1442 года. Руан.

Спиной к Пьеру Кошону в неверном свете свечей и камина стоял неизвестный в плаще. Он с интересом рассматривал рукописное Житие Святого Дионисия Парижского, которое сегодня преподнесли епископу монахи-бенедиктинцы из аббатства Сен-Дени. Вероятно, иллюстрация идущего святого со своей головой в руках, озадачила незваного посетителя.

Присмотревшись, Пьер Кошон с ужасом понял, что перед ним один из «друзей», посоветовавших одиннадцать лет тому назад подсунуть Орлеанской Деве текст с ее признанием в ереси. «Помни, Кошон, — шелестел голос полупрозрачного гостя, — та, кому ты протянешь на подпись письмо, все равно не умеет читать и поставит свой крестик, — на слове «крестик» он едва слышно хмыкнул, — а твоя совесть будет чиста перед Богом».

— Изыди, Сатана! — Горло епископа издало звук, похожий на пронзительный крысиный писк.

— Уйду, уйду, — миролюбиво ответил гость, обратив свое «стеклянное» лицо к Кошону, — и напрасно Вы так. Одиннадцать лет назад в Руане вы выслушивали моих соплеменников более внимательно и благосклонно. Жаль, что столь известный и «праведный» муж за сомнительный соблазн стать руанским архиепископом отправил на костер спасительницу его отечества, — с этими словами арк исчез.

Трясущаяся старческая рука схватила колокольчик. Звон серебра слился с приглушенным хрипом за дверью. Дверь беззвучно приоткрылась и в узкий дверной проем, пригнувшись, вошли двое. В первый момент епископу показалось, что это мужчина и паж, но, приглядевшись, он понял, что это женщина, и кто она! В ужасе старик привстал в кресле. Глаза вылезли из орбит, челюсть старика отвалилась, по морщинистому подбородку потекла тонкая струйка слюны.

77
{"b":"185204","o":1}