Несколько минут он зачарованно разглядывал его, словно дивного заморского зверя. Боясь прикоснутся и лишенный воли уйти. Мешок притягивал и манил. Обещал и обнадеживал. И наконец Седой решился развязать стягивающий горловину мешка сыромятный ремешок.
Негнущиеся от волнения пальцы только преступили к работе, а перед глазами уже стали появляться видения того, что скрывал в себе этот чудо-мешок. – Сверху лежал потертый ношеный, но еще вполне добротный походный плащ, пахнущий чем-то удивительно знакомым и привычным. Под этим плащом находился смазанный салом, и завернутый в кусок дерюги кожаный панцирь, обшитый стальными пластинами.
Даже не разворачивая дерюгу, Седой мог бы точно сказать, что во втором ряду справа, не хватает одной пластины. А перед глазами, вдруг предстало видение того откуда появилась та длинная царапина, скорее похожая на рубец, которая пересекала панцирь от правого плеча и почти до середины живота…. А вот эта дырочка? – Седой даже задрал рубаху, что бы уточнить, – соответствует ли дырочка шраму от стрелы, на его теле.
Но все это было не столько проверка, сколько попытка оттянуть время и собраться с мыслями. А то что дырочка вполне соответствует шраму, – он уже знал и без этого.
…Так, а что дальше? – меч в кожаных ножнах, примерно в полтора локтя длинной, – одна штука. Чуть вогнутый прямоугольный деревянный щит, – также одна штука. Широкий унтер-офицерский пояс, увешанный ножами и кинжалами, в специальных, самостоятельно сконструированных и пошитых на себя ножнах. Вроде бы обычный шлем «яичко» (Седому вспомнилось жаргонное названия шлема), однако почему-то вызвавший у Седого какое-то особо почтительно-теплое чувство.
В глубине шлема, притаились два небольших но увесистых кошеля-кисета. В том что побольше лежали монеты из различных металлов, столь же различного веса и достоинства. А вот в том что поменьше, схоронились драгоценные камушки и жемчужное ожерелье. Остальное пространство этого удивительного мешка заполняли самые разные и плохо сочетающиеся между собой предметы. От провяленного до каменного состояния куска мяса, до изящной золотой чаши и украшенного богатой резьбой дамского костяного гребня.
И пока наш герой перебирал все это имущество, (которое сразу признал своим), в его облике, происходили разительные перемены. Спина выпрямилась, а плечи распрямились «по-молодецки», как того требовал устав. А взгляд, потеряв дурашливость бабьего любимца, стал строгим и сосредоточенным.
Сколько же всего вспомнил о себе наш герой…, и при этом не вспомнил ничего.
Его тело вспомнило тяжесть доспехов и оружия, приемы строевой подготовки, и навыки владения оружием. Перед глазами пронеслись видения сотен битв и сражений, блеск лагерных костров и многие бесконечные версты маршей и переходов. Но вот кто он такой, с кем и где воевал, – все это продолжало оставаться тайной.
И вот с того дня и загрустил наш Седой, и затосковал. Не радовали его больше ни простая крестьянская жизнь, ни сытная еда, не бабьи прелести.
Так что даже его подруги, в своих бабьих пересудах стали поговаривать, – «Что дескать, Седой-то стал уже не тот.., не того…, что-то у Седого стало.., ну с этим, не то что бы совсем…, а не того».
Пересуды эти тоже особой радости ему не прибавили. Конечно он, – будучи истинным героем, бабью болтовню презирал, – однако слышать про себя такое ни одному мужику не понравиться. Да и без того проблем хватало.
Вот потому-то и не в радость были ему сегодняшнее утреннее солнышко, свежая зелень, пенье птичек и удалая работа. А тут еще новый указ барона, – о сборе камней на полях и укрепления оными баронских дорог. …Нет, Седой понимал что это хороший и правильный указ, убивавший одним выстрелом двух зайцев, – с одной стороны поля очищаются, с другой, – дороги укрепляются. Но хорошо только то, что ты захотел и придумал сам. А то что придумывают за нас другие, да еще и заставляют нас делать, – это плохо, гадко мерзостно. И придумать такое мог только ***** *** сын, *********** матери, а ***********, и ******************, а еще ****************, потому что, ***************, и дедушек его и бабушек.
В таком вот духе и излагал наш герой свое недовольство жизнью и сопутствующим ей жизненным обстоятельствам, обращаясь по большей части к своей лошаденке, и грузя на телегу собранные камни. И так увлекся он этим делом, что не заметил как из-за поворота дороги выехали два новых персонажа, недолгое появление которых в нашем повествовании, круто изменит жизни и Седого, и всех его «подружек» и даже повлияет на судьбы целых стран и континентов. И лишь когда над его головой послышался громкий оклик, – «Что за смерд, смеет касаться своим поганым языком, благородного имени моего отца?», – герой наш соизволил поднять голову и заметить подъехавших.
– Что за смерд, смеет касаться своим поганым языком, благородного имени моего отца? – провозгласил сидящий на хорошем откормленном коне юнец. – Да я прикажу повесить тебя на ближайшем дереве, причем повесить за язык. Хотя нет, – лучше подвесить тебя совсем за другое место. Но сначала пожалуй, придется отведать тебе моей плетки.., или…
Особо не вслушиваясь в болтовню, Седой оглядел говорившего и его спутника.
Обоим было лет шестнадцать – семнадцать. Оба сидели на хороших конях, а третьего, тоже оседланного, вели в поводу. Были прилично одеты и хорошо вооружены.
Но оружие, да и сами юнцы, не произвели на Седого особо сильного впечатления, и опасений не вызвали. Поскольку не верил он, что двое мальчишек осмелятся связаться со взрослым мужиком….
…Стоит пожалуй пояснить, что встреч с представителями благородного сословия, у него, за всю его короткую сознательную, (то есть ту, что он помнил), жизнь так и не случилось. Деревенька в которой он проживал, находилась в таком захудалом, удаленном от всех проезжих дорог углу, что ни один уважающий себя представитель благородного сословия, туда без крайней необходимости не совался. Так что кланяться и шапку ломать было не перед кем, в связи с чем Седой так и не усвоил правила поведения с высшим сословием.
Власть как таковую, в их деревне олицетворял староста, – однорукий мужик, главной заботой которого было раз в полгода грузить телегу полагающимся оброком и отвозить ее в центр вселенной, – баронский замок. Обратно он привозил позавчерашней свежести новости и ценные указания руководства.
А в остальном, роль старосты сводилась к разрешению мелких споров между бабами, да председательствованием на деревенских сходках. У Седого с ним были вполне приятельские отношения, не переходившие однако в особую дружбу. Так что слова «власть», «барон», или «господин», – были для него пустым звуком.
Да и не было у него, строго говоря господ, поскольку вассальной клятвы он никому не давал, а значит и ничьим холопом не был. Просто жил себе помаленьку. Земли не у кого не просил, защиты тоже, а значит был в своем представлении вольной птицей. Так что все свои господские претензии, кое-кто мог засунуть себе кое-куда и валить по известному адресу. – Так думал Седой.
А вот мальчишки думали совсем иначе. И молчание Седого только подливало масло в огонь их праведного гнева. В результате чего на спину и голову нашего героя, обрушились две карающие плети.
Обрушиться то они обрушились, да только не попали. А вместо этого, рука одного из карателей, попала в захват руки Седого, а ее обладатель был выдернут из седла, шмякнулся на землю, где ему наш доблестный герой, одним движением свернул тонкую мальчишечью шею.
А спустя мгновение, небольшой засапожный нож, как будто сам прыгнул в ладонь Седого. И словно бы оттолкнувшись от нее, переместился в горло второго пацана.
Все это продолжалось считанные мгновения. Только-только несчастные дети были живы…, и хоп, – два трупа.
Наш герой, даже и подумать ни о чем не успел, – его руки подумали за него, и только потом, остыв немного, он сообразил, что же сотворил.
И что же сделал наш Седой осознав что убил двух мальчишек? Пал ли он на колени пред их хладными трупами, обливаясь слезами? Возопил ли он в ужасе от содеянного, и проклял ли тот день, когда впервые в жизни начал постигать науку человекоубийства? ( ……………………………………………………………………… это я так изображал зловещую паузу).