Литмир - Электронная Библиотека

Уже в двух шагах от власти писатель смотрит на свое перо, удивленный тем, что оно не превращается в скипетр или в пушку, — и именно тогда его начинает затягивать в машину, сконструированную его соперником Максимилианом.

Представ перед судом 13 марта 1794 года, Эбер должен был отвечать на обвинение в реставрации монархии. Мрачный парадокс: король, все это время остававшийся в заключении, потерял в его лице не только палача, но и последний шанс на спасение.

Эбер был приговорен к смерти 23 марта. Судебный процесс был таким, какие всегда нравились самому обвиняемому: быстрым и пристрастным.

В отличие от многих своих жертв, которые перед казнью вели себя мужественно или, по крайней мере, не выказывали признаков страха, Эбер не мог поверить в то, что происходит: в камере он вопил, требовал отмены приговора, умолял, его рвало. Он рыдал и отбивался, когда его выводили. Почти без сознания он сел в повозку. По дороге к месту казни триста тысяч человек плевали ему вслед. «Ну что, папаша Дюшен, пришла и твоя очередь? Выгляни в окошечко![14]» Ему припомнили все метафоры, которыми он прежде наделял гильотину. Когда он увидел ее, возвышающуюся посреди площади Революции, то, собрав последние силы, попытался освободиться. Его пришлось связать и заткнуть ему рот кляпом. Глаза его вылезали из орбит. Это был конец. Лезвие скользнуло вниз. Потоком хлынула кровь. По общему мнению, это была одна из самых захватывающих сцен эпохи Террора.

Умерев раньше своей жертвы, Эбер, по сути, совершил идеальное преступление. Он все организовал: ребенок по-прежнему в тюрьме, откуда вряд ли сможет выйти, — и в то же время кто обвинит Эбера в его убийстве, если сам он был казнен годом раньше по обвинению в попытке реставрации монархии?

Воистину гениальный ход, подумал Анри.

~ ~ ~

Элизабет была казнена 10 мая 1794 года. На следующий день Робеспьер впервые посетил Тампль. Он вступил во владения своего бывшего соперника, словно победитель, стремящийся захватить его добро — и его главное сокровище.

«Муниципальные гвардейцы оказали ему многочисленные почести, — вспоминает Мария-Тереза в своих мемуарах. — Его визит был тайной для большинства охранников, которые не знали, кто он такой, или не хотели мне об этом сказать. Робеспьер некоторое время беззастенчиво разглядывал меня, потом бросил взгляд на мои книги и, вместе со стражниками бегло осмотрев комнату, вышел».

Затем он приказал открыть комнату сына Людовика XVI. Понадобилось некоторое время, чтобы глаза Робеспьера привыкли к темноте, а сознание смирилось с тем, что вот это существо, покрытое грязью и паразитами, и есть Людовик Нормандский, наследный принц из дворца Тюильри, а ныне король Франции. Робеспьер закрыл лицо носовым платком, чтобы защититься от ужасного запаха. Он так и не осмелился зайти вглубь комнаты и наконец отступил, захлопнув за собой дверь.

Спустя двенадцать дней, в ночь с 23 на 24 мая, Робеспьер вернулся в Тампль. В этот раз у него уже был план, и он действовал решительно.

— Вставайте, ваше величество.

С тех пор как Нормандца разлучили с матерью, никто его так не называл. Движения его были вялыми и медленными — это могло показаться следствием слабости или проявлением королевского достоинства, а возможно, было и тем и другим. Дофин был высоким, худым и сильно сутулился, отчего руки казались слишком длинными. Но, несмотря ни на что, его глаза горделиво блеснули, когда он услышал это обращение, «ваше величество».

Его укутали бархатным плащом. Плащ был теплым и мягким, от него приятно пахло. Манеры стражников, вошедших вслед за гостем, на сей раз отличались крайней почтительностью. От неожиданности дофин вздрогнул и молча, без всякого сопротивления, позволил себя увести.

Пришлось долго идти — сначала по коридору, потом вниз по лестнице. Это слегка оживило его движения и мысли. Он понял, что происходящее — ему во благо.

«Правда ли, что тюремщик из этого райского сна
Придет завтра, чтобы снять мои оковы?»

Нормандец знал, насколько безнадежны любые попытки к бегству. Но мечты о побеге ему хотелось удержать, как сладкие сны при наступлении дня.

Дофин узнал дверь, ведущую в комнаты, где раньше он жил вместе с матерью, теткой и сестрой. Где его сестра? Почему ее не забирают отсюда вместе с ним?

Все в этом неожиданном бегстве казалось таким зыбким и загадочным. Но он не осмеливался задавать вопросов.

Внизу ждал экипаж. Свежий ночной воздух еще сильнее взбодрил и обрадовал Нормандца, так же как и запах лошадей.

Стражники хотели помочь ему подняться по ступенькам, но он смог сделать это сам: так подействовал на него вид красных бархатных сидений, подушек, медных ручек, полированного дерева — всех этих давно забытых вещей. Несколько секунд он стоял в проеме двери, с трудом сдерживая улыбку. Его щеки пылали от радости. Он слышал голоса вокруг фиакра, но даже не пытался разобрать слов. Он ждал. Он стоял на пороге своей мечты и боялся поверить в ее осуществление.

Робеспьер вошел в карету следом за дофином и сел напротив. Некоторое время он изучал своего пленника, потом ударил тростью в потолок кареты, и она тронулась с места так резко, что ребенка швырнуло вперед, и он чуть не упал на колени своего спутника. Это позабавило обоих.

— Я Максимилиан Робеспьер, член Комитета общественного спасения.

— Я вас узнал, месье.

— Вот как?

— Вы выступали с трибуны в Учредительном собрании и требовали, чтобы мой отец был осужден. Потом, когда вы спустились, вы посмотрели на меня. Вы прошли совсем близко от нашей ложи.

— Какая хорошая память.

— Запах камфары не из тех, что забываются.

Робеспьер сидел напротив короля, он, который всю жизнь думал о короле, как и все французы — с самого детства, каждый день они вспоминали о том, что у Франции есть король, а они — его подданные, и что это правильно устроено. Неожиданно для себя он почувствовал, что взволнован.

Ребенком завладела усталость, какой он не чувствовал уже несколько месяцев: нежная и в то же время необоримая. Убаюканный мерным покачиванием этой раздушенной кареты, он вытянулся на сиденье во весь рост и заснул.

Робеспьер смотрел на спящего короля-ребенка. Потом он сделал то, чего не делал раньше ни для кого, ни для одной женщины: он поправил укрывающий дофина бархатный плащ, немного сползший с плеча. Он сделал это, не коснувшись самого ребенка — оттого, что был поражен его худобой, и оттого, что внезапно осознал все безумие и всю эфемерность своего предприятия.

Завтра он представит сына Капета Учредительному собранию. Оно проголосует за восстановление монархии. Людовик XVII будет объявлен королем, а Робеспьер станет регентом. Так должно произойти, потому что именно в этом направлении движется История, и ничто не сможет ее остановить. Что французы вообще поняли в Революции? Они считают его диктатором, но он выше этого. Он найдет другое слово, простое и величественное. Как он сам.

Сон ребенка создавал умиротворяющую атмосферу. Монархия и республика, король Франции и я, прошлое и будущее — вот она, чистота вершин…

Карета прибыла в Медон. Робеспьер разбудил Людовика XVII, который тотчас же узнал место, где умер его брат.

Подбежали три женщины и помогли мальчику выйти. Они отвели его в просторный зал с несколькими бассейнами, над которыми поднимался пар, смешиваясь с дымом благовоний. Они раздели ребенка, тело которого было невероятно худым, а движения — вялыми, из-за того что он еще не полностью стряхнул остатки сна. Его кожа была грязной и покрытой язвами возле суставов. От этого зрелища женщины едва не расплакались, но все же сдержались, поскольку Робеспьер оставался здесь и наблюдал за ними, сидя в тени. Но и он был поражен видом этого ребенка, этого монарха, которому пришлось подвергаться побоям и унижениям и которого сейчас женщины с заботливой осторожностью мыли в ванне.

вернуться

14

Вокруг казней на гильотине сложился своеобразный ритуальный набор словечек и выражений. Так, саму гильотину называли «Луиза», «Мирабель», «вдовица», «национальная бритва», а также «кошачья лазейка» или, как в данном случае, «окошечко» (из-за отверстия, куда осужденный на казнь просовывал голову). Из толпы осужденным часто кричали: «Выгляни в окошечко!» или «Чихни в корзину!»

62
{"b":"170309","o":1}