После обеда солдат внес большой кофейник и несколько цветных чашек, сахарницу, горку рахат-лукума и очищенных грецких орехов.
— Спасибо, теперь обедай сам, а матушка Агриппина Андреевна похозяйничает, — отпуская солдата, сказал Ермолов.
Булакович разлила кофе.
— А теперь наша милая хозяйка скажет тебе, Саша, свою просьбу. Просьбу матери, которую, если будешь в силах, уважь, как мою, — сказал Ермолов.
— Просьба моя проста. Мой сын, мой первенец Алексей, разжалован в солдаты за четырнадцатое декабря и сослан на Кавказ. Четыре месяца назад я через одного знакомого капитана узнала, где он, а до этого времени ничего не ведала о сыне. Письма его не доходили до меня, а люди, к которым я обращалась за помощью, не отвечали. Алексей Петрович, когда был на Кавказе, дважды писал мне об Алеше, хвалил его, просил не отчаиваться и надеяться на бога и царя. Но теперь Алексей Петрович в Москве, а где мой сын, я не знаю. Он не то в Семнадцатом егерском, не то в Четвертом карабинерном полку. Это все, что ведомо мне.
— И тот и другой полки находятся в Дагестане, в районе крепостей Внезапной и Бурной, — добавил Ермолов.
Небольсин наклонил голову. Булакович с надеждой смотрела на него.
— Если я буду оставлен на Кавказской линии, я найду вашего сына, Агриппина Андреевна, — пообещал Небольсин. — Почту долгом сделать это для вас и Алексея Петровича.
— Благодарю вас, и, если сможете, облегчите его судьбу. Через три месяца будет четыре года его осуждения, и тогда он получит право писать мне, — со вздохом сказала Булакович. Слабое утешение Небольсина осветило надеждой ее печальное лицо.
— Я сделаю все, что будет в моих силах, — повторил Небольсин, а Булакович со слезами на глазах поцеловала его в голову.
Вскоре гости уехали. Ермолов и Небольсин остались одни.
— Сделай это, Саша, но знай — государь не любит тех, кто помнит четырнадцатое декабря, и не прощает тем, кто замешан в этом деле. Помоги Булаковичу, он достойный офицер и честный человек.
Ермолов прошелся по столовой и, остановившись возле Небольсина, сказал:
— Царь не забыл мне ничего из того, что было и чего не было с Ермоловым. Воейков, ты помнишь его, моего адъютанта?
Небольсин кивнул.
— Так его до сих пор не выпускают из-под следствия, то и дело таскают по разным комиссиям и господам-сенаторам…
— Зачем это?
— А затем, чтобы выяснить, почему Ермолов, получив указ о приведении к присяге Кавказского корпуса на царствование Николая Павловича, двенадцать дней не приводил кавказские войска к присяге. — Алексей Петрович остановился возле Небольсина. — Ты слышал когда об этом?
— Слышал, Алексей Петрович, и от солдат, и от офицеров.
Ермолов хитро улыбнулся.
— А молчал!
— А зачем же было спрашивать, Алексей Петрович?
Ермолов не обратил внимания на его слова.
— А откуда было знать Воейкову? «Почему да отчего?» Он и знать ничего не знал, а знал бы, как человек отменной чести и благородства, не сказал бы.
Он опять прошелся по комнате.
— Знали только двое… Вельяминов, мой тезка, да Муравьев Николай, тот, что храбро с турками воевал, а теперь отчислен Паскевичем с Кавказа. Оба мужи чести, римляне времен цезарей…
Небольсин посмотрел на Ермолова: «И ты из этих римлян…»
— Ну и что говорили солдаты и офицеры? Как объясняли задержку в приведении их к присяге? — возвращаясь к словам Небольсина, спросил Ермолов.
— По-разному, Алексей Петрович, — уклончиво ответил Небольсин, — но в общем думают, что вы не смогли объявить приказ по войскам из-за разбросанности частей по Грузии, Кавказу, границе, из-за отдаленности гарнизонов, плохих дорог.
— Дипломат! — улыбнулся Ермолов. — Ведь ты, Саша, повторяешь мои слова и слова Дибича государю: «отдаленность войск», «плохие дороги», «тревожная обстановка границы»… — Он засмеялся. — Но это не успокоило царя. Он не поверил ни мне, ни Дибичу, ни Муравьеву, которого письмом об этом запросил Чернышев.
Ермолов сел возле Небольсина.
— Когда-нибудь узнаешь правду, а если и не ты, то другие, кто будет позже тебя. Во всяком случае, Россия не осудит меня за это… — И, меняя тему разговора, спросил: — Ты когда едешь дальше?
— Вечером, в восемь.
— Тогда попрощаемся, Саша! Бог даст — увидимся еще, а нет — его святая воля.
Оба встали. Ермолов трижды поцеловал Небольсина.
— Спасибо, что не забыл. Если хочешь сделать добро старику, пиши письма, а увидишь кого из добрых наших товарищей и кунаков — от меня поклон. — Он низко поклонился. — Будешь в Тифлисе, навести Саньку, обними за меня старого солдата и… — тут у него дрогнул голос, — езжай с богом да помни старое суворовское правило: «От службы не отказывайся, на службу не напрашивайся».
Ермолов отвернулся и быстро вышел из столовой. Небольсин, взяв подаренную ему саблю, тихо покинул дом Алексея Петровича и медленно побрел на Арбат.
Взволнованный прощанием с генералом, он и не заметил, как дошел до трактира Тестова.
Вечером на казенных перекладных Небольсин по подорожному листу вместе с Сеней выехал из Москвы.
Глава 7
В начале января 1830 года, после нескольких удачных нападений на русские посты и заставы, Гази-Магомед вместе со своими мюридами исчезли неизвестно куда.
Лазутчики и русские приставы, наблюдавшие за движением мюридов, доносили в Грозную и Темир-Хан-Шуру, что горцы разошлись по домам. В Тифлис и Петербург полетели успокоительные донесения. Занятым персидскими и турецкими делами царю, военному министру Чернышеву, а тем более графу Паскевичу такие сообщения, были особенно лестны. Умиротворение Кавказа вновь приписали мудрому руководству Паскевича, сумевшего торговыми мероприятиями покорить Чечню и Дагестан. Но это приятное самообольщение длилось недолго.
Гази-Магомед и на этот раз перехитрил царских генералов. Он отлично понимал, что оставлять в своем тылу большую провинцию, которой управляла преданная царю ханша Паху-Бике, нельзя. Авария, ставшая оплотом всех врагов мюридизма, словно глубокая заноза в теле, тревожила Гази-Магомеда. В резиденцию ханши, аул Хунзах, стекались недовольные новым учением люди: ученые алимы, влиятельные шейхи, муллы и все те, кому Гази-Магомед объявил непримиримую войну.
Русские довольно часто навещали ханшу Паху-Бике, посылали ей оружие, мануфактуру, деньги.
Аслан-хан казикумухский неожиданно для всех обнаружил местопребывание имама и приближенных к нему людей.
«Они собрались в Гимрах, туда стекаются представители разных обществ, от кумыков до чеченцев. Не доверяйте миру, не доверяйте тишине! На 28 января лжеимам созывает большой джамаат[32] в Гимрах. Туда приехали сотни разных людей, даже из моего ханства там присутствуют богоотступники, бежавшие от моего гнева. Не верьте лисице, когда она ходит возле курятника».
Свое письмо полковнику Мищенко правитель Кази-Кумуха Аслан-хан заканчивал такими словами:
«Ни я, ни таркинский шамхал Абу-Муслим, ни ханша Аварии Паху-Бике не можем спокойно спать. Беда грозит всем, если русские войска не помешают джамаату нечестивых в Гимрах».
Полковник Мищенко направил это донесение генералу Панкратьеву, командовавшему левым, дагестанским флангом русской армии. Панкратьев, не доверяя письму, отослал его в Грозную, а оттуда — в Тифлис.
Русские не очень верили сообщениям перепуганных правителей племен, народностей и округов Дагестана. К тому же, по сведениям, поступившим от лазутчиков и мирных горцев, Гази-Магомед в одно и то же время находился в Чечне и в Салатавии, на Кумыкской равнине и возле Грозной. Словом, донесения были путаны, недостоверны и только сбивали с толку штабных офицеров дистанций, расположенных на Гребенской и Дагестанской линиях.
29 января 1830 года большой джамаат, на котором присутствовали мехтулинцы, гумбетовцы, лаки, кумыки, чеченцы, табасаранцы и даже посланцы Закатал, Елисуя и Дербента, вынес единодушное решение начать всеобщий газават и в первую очередь обрушиться на все еще непокорную, связанную с русскими, мятежную Аварию.