Несмотря на то что Орталис никогда не выказывал большого интереса к аворнийскому престолу, все может измениться, если у него родится сын.
В этот вечер Сосия с удовольствием занималась любовью, а йотом повернулась к нему спиной и мгновенно заснула. Король улыбнулся. Так обычно поступают мужчины, – впрочем, ему это не было свойственно.
Он лежал, глядя в потолок и размышляя, почему Сосия была сегодня такой страстной. Что ее заставило так себя вести – неужели его привлекательность? Время от времени он хотел бы вот так обманываться.
Утром он отправился проведать Отуса; человек с южного берега Стуры все больше походил на обычного аворнийца и все меньше – на раба. Если так пойдет и дальше, Отуса незачем будет охранять. Однако лучше пока не отзывать стражников. Младший король мог ошибаться, а эта ошибка – иметь роковые последствия.
– Здравствуйте, ваше величество, – сказал Отус и вежливо поклонился.
Он скользнул взглядом по стражникам, которые вошли вместе с Ланиусом. Он хотел пожаловаться на них? Впрочем, Отус никогда не жаловался, это отличало его от обычных аворнийцев.
– Здравствуй, – кивнул король. – Ты хорошо говоришь. Много выучил слов?
– Мне нравится учиться. У меня никогда раньше не было такой возможности. Раньше я никогда не мог. – Он покачал головой.
Если Отус сам заговорил на эту тему... Ланиус наконец решился вернуться к вопросу, который уже задавал.
– Как это – быть рабом? Расскажи, теперь ты знаешь слова.
Отус выглядел пораженным, еще один знак того, как далеко он продвинулся.
– Да, они есть. – Он помолчал, потом продолжил: – Это было тяжело. Это было скучно. Если бы у тебя была корова, которая умела бы говорить, она сказала бы то же самое. Ментеше думали, что я действительно был коровой. О, я мог делать больше, чем корова. Я был сообразительнее, чем корова. Но они обращались со мной как с животным. И я был почти животное.
– Почему ты решил пересечь Стуру и пойти в Аворнис? – спросил Ланиус.
– Я не решал, – сразу же ответил Отус и, наверное, для убедительности повторил: – Я ничего не решал. Я просто сделал это. В мою голову пришло, что я должен это сделать, и я это сделал. Я оставил свою женщину. Я оставил своих детей. Я ушел.
Он замолчал, кусая губы. Ланиус осторожно поинтересовался:
– Ты скучаешь по жене?
– Женщина, – снова сказал Отус. – У нас все было не как у людей. Я не смог бы быть с ней теперь. Она не... изменилась. Это было бы, как... заняться этим с коровой, почти так. Но если волшебник излечит ее, тогда – о, тогда!
Его лицо посветлело. Очевидно, что эта мысль пришла ему в голову первый раз. Итак, он становился мужчиной. Вот только заинтересует ли он женщину-рабыню, если она вылечится? Но даже мужчина, который был рабом, имеет право мечтать.
Внезапно Отус показал на него.
– Скоро ты отправишься на юг от реки.
– Возможно. – Ланиус пожал плечами. – Это король Грас решает, а не я.
Бывший раб – о котором все труднее было думать как «о возможно излеченном рабе» – продолжал:
– Ты обязательно отправишься на юг от реки. У тебя есть чудесное волшебство, которое сделало меня свободным. Ты можешь использовать это волшебство на других рабах, на оставшихся рабах. Так много мужчин, так много женщин были превращены в животных. – Он взял Ланиуса за руку. – Спаси их, ваше величество! Ты можешь спасти их!
Ланиус не знал, что на это сказать. В конце концов он пробормотал, отвернувшись, чтобы Отус не заметил, как он покраснел:
– Я попробую.
Его слова могли прозвучать, как обещание – бывший раб именно так их и расценил – но он знал, что они были чем угодно, только не обещанием. У него, по сравнению с Грасом, слишком мало власти для таких обещаний. Но Грас был далеко – на севере.
Тусклый солнечный свет – казалось, другого в Черногории не бывает – не смог сделать стены Нишеватца более привлекательными. Но он все-таки помог королю Грасу различить защитников города, расположившихся на его стенах: он сверкал на мечах и наконечниках копий и стрел, отражался от шлемов и кольчуг. Те, кто поддерживал Василко, были готовы сражаться, и сражаться упорно.
Но насколько они были готовы – это был хороший вопрос. Черногорцы предпочли выдерживать осаду, вместо того чтобы выйти и бросить вызов своим врагам. И сколько провианта у них было? Грас осмеливался надеяться, что не очень много.
Он также смел надеяться, что союзникам Нишеватца не удалось доставить продовольствие в город по морю. По крайней мере, до сих пор никто не попытался. Если это не было похвалой колдовству Птероклса – и знаком того, что у них не имелось противодействующего заклинания, – то Грас не знал, что еще можно было предположить. Судя по всему, черногорцы допускали, что волшебник, пришедший вместе с аворнийской армией, может сжечь их корабли.
– Ваше величество, вы ставите своей целью атаковать город? – спросил Гирундо после того, как аворнийцы окружили город плотным кольцом, расположившись так близко, как сочли возможным.
– Не сейчас, – ответил Грас. – Они столько раз заставляли нас платить за это. Или ты думаешь, я ошибаюсь, и надо начинать?
– Я бы предпочел быть наверху стены, сталкивая приставную лестницу, чем на ступенях этой лестницы, пытаясь подняться по ней, прежде чем она опрокинется и грохнется на землю.
– Да. Согласен с тобой.
Грас окинул взглядом поля, которые кормили Нишеватц. Теперь они должны будут кормить его людей. Впрочем, еще слишком рано собирать урожай. А вот что касается коров, свиней, овец и, если нужда заставит, лошадей и ослов – аворнийские солдаты точно не станут возражать против жаркого или даже мясной похлебки.
Король коснулся плеча Гирундо. – Приведи ко мне кого-нибудь из приятелей Всеволода.
– Сейчас подам на блюде, – мгновенно нашелся Гирундо. – Я так понимаю, ваше величество, вы не хотите, чтобы Всеволод это заметил?
– О, насколько же ты прозорлив! – воскликнул Грас, и генерал захихикал.
Гирундо привел к Грасу дворянина по имени Белойец. Он принадлежал к числу молодых сторонников Всеволода, и это означало, что его густая борода была седой, а не белой.
– Что вы желаете от меня, ваше величество?
Он говорил по-аворнийски лучше, чем принц Всеволод, – вот что значит молодость!
– Ваше превосходительство, мне хотелось бы, чтобы вы поднялись на стены Нишеватца, – ответил Грас. – Я также хочу, чтобы вы обратились к жителям города. Пусть знают, что им не придется испытать на себе все ужасы осадного положения, если они свергнут Василко и вернут трон Всеволоду.
Белойец дернул себя за бороду.
– Его высочеству принцу следует самому сделать это. – В его голосе чувствовалась тревога.
– Но это было бы небезопасно, полагаю, там у него достаточно врагов.
Он не стал говорить, что большинство в Нишеватце предпочитают Василко Всеволоду. Взгляд Белойеца ясно дал понять: он догадался, о чем подумал король, и благодарен, что тот прямо не высказал это.
Черногорец с достоинством поклонился.
– Хорошо, ваше величество. Пусть будет так, как вы сказали.
Утром в сопровождении прикрывавшихся щитами аворнийских солдат Белойец приблизился к стенам крепости. Один из солдат помимо щита нес флаг перемирия. Впрочем, никто не был уверен, что черногорцы будут соблюдать правила или вообще знают, что обозначает этот флаг.
Зазвучала гортанная, полная согласных звуков речь. Грас, за исключением отдельных слов, почти не понимал, что говорит Белойец, но общий смысл был ему ясен.
Защитникам города не понадобилось долго выслушивать Белойеца, чтобы принять решение. Они начали выкрикивать оскорбления, затем в его сторону полетели стрелы, впрочем, Грас не думал, что они пытались попасть в дворянина или в сопровождавших его солдат. Белойец не стал рисковать и, осыпая короля Граса проклятиями, поспешно отступил.
Между тем возмущенный Всеволод требовал ответа от короля:
– Почему я не иду к стене?