Офицер «девятки» сопроводил ее до жилого флигеля. Она быстро поднялась по гранитным ступеням и прошла туда, где располагались гостевые апартаменты резиденции. Сердце постукивало чуть быстрее обычного.
Когда Альбина постучала в дверь его номера, Кацолапов в шестой раз перевязывал галстук. С каждой новой попыткой ему казалось, что злосчастный узел получается все хуже и хуже. Арсений Дмитриевич пожалел, что рядом нет Мирославы Семеновны. Она этим искусством обладала в совершенстве.
— Альбина? Ты какими судьбами здесь в такую рань? — Кацолапов крепко обнял дочь. — А где Костя? Надеюсь, у него все в порядке? Я думал, вы вместе появитесь…
— Доброе утро, пап, — Альбина ослепительно улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно. — Ну ты же знаешь нашего Костика, он весь в делах, с утра до вечера. А я вот решила пораньше заскочить к тебе, поприветствовать на финской земле. День обещает быть напряженным. Давай прогуляемся по саду? У тебя ведь найдется для меня пара минут? — проворковала она, жестом показывая, что опасается прослушки. — Здесь такой потрясающий воздух, совсем не то что в центре.
Кацолапов пристально посмотрел на дочь. Инстинкт подсказывал: дело тут явно не в воздухе.
— В принципе я не против, но тебе придется мне помочь, — широко улыбаясь, произнес он и протянул дочери галстук.
— Я так и знала, — расхохоталась Альбина, принимая галстук. — Одного не понимаю: как можно каждый день на протяжении десятилетий носить этот… аксессуар и так и не научиться его завязывать?
— Доченька, а мама на что?
Они спустились по боковой лестнице и вышли в тенистую, скрытую от окон главного корпуса аллею посольского сада. Хруст мелкого гравия под ногами и щебет птиц в кронах деревьев создавали идеальный защитный фон.
— Ну, рассказывай, ранняя пташка, — негромко попросил Кацолапов. Он гордо вышагивал рядом с дочерью, заложив руки за спину. — Что здесь, черт возьми, происходит? Громыко чернее тучи, а на его этаже выставили такую бригаду из «девятки», словно мы в прифронтовой полосе. Видел, Костя твой ночью тоже к нему бегал. Ко мне не зашел.
— Папа, как там Танечка?
— Про Танечку даже не беспокойся. Лучше чем в вашей Германии. Лес, речка, дача, дети, бабушка… Ну и я!.. — последнюю фразу Кацолапов произнес с особой гордостью.
Альбина рассмеялась.
— Спасибо! Папуля, Костя просил передать тебе лично. Все очень серьезно. ЧП высшей категории. Произошла утечка разговора Громыко с Киссинджером.
— Твою дивизию! — Кацолапов не сдержался. — Как?
— Папа, я знаю только то, что Костя просил передать тебе. Но, отвечая на твой вопрос, скажу — непонятно.
— А Костя твой откуда знает?
— Так ему эту пленку прямо здесь и вручили. Мы как раз гуляли по городу.
— Э-эх, — зарычал Кацолапов.
— Папа, ты привлекаешь внимание.
— Прости.
— Запомни, это важно. Делегация должна работать строго по плану. Даже если произойдет что-то невообразимое, не торопись реагировать. Я понимаю, это трудно, но если нас спровоцируют на демарш, потом уже ничего не исправишь. Нам надо еще немного времени, чтобы во всем разобраться. И вот еще что. Полковник Морозов… Он в курсе, если что.
— Я тебя понял, — ответил Арсений Дмитриевич, вспомнив про конверт, который ему выдал Громыко за завтраком.
Теперь все стало на свои места.
Глава 11
ГЛАВА 11
НЕДОВОЛЬНАЯ ЭЛИТА
Июль 1973 года. Вечер накануне встречи министров иностранных дел в Хельсинки. СССР. Дача под Выборгом
Добраться до секретного дома-дачи генерал-полковника Генштаба Михаила Афанасьевича Семенова было непросто. Об этой недвижимости не знала не только жена, даже в кадастрах этого строения не существовало. Двухэтажный сруб, собранный из первоклассного архангельского бревна и искусно расположенный в густом ельнике, идеально сливался с ландшафтом. Маскировочный эффект завершал изумрудно-зеленый мох, естественным образом разраставшийся вдоль каменного фундамента и по крыше.
Впрочем, мхом из-за особого балтийского климата здесь в конце концов покрывалось все: огромные гранитные валуны, принесенные ледником, деревья, особенно поваленные, их торчащие из земли корни, которые стелились по поверхности камней, причудливо переплетаясь и превращаясь в лесные тропинки-тротуары.
Генерал Семенов иногда представлял, как он сам, опутанный корнями и лианами, покрывается мхом: сначала стопы, потом колени, бедра, грудь и так до самых глаз. Это видение его не пугало, а наоборот, напоминало о том, что он принадлежит этой земле равно, как и она ему до последней молекулы.
Из-за войн, которые безжалостно проносились по этой территории в первой половине ХХ века, окружающий лес изобиловал забытыми окопами, заросшими траншеями, противотанковыми гранитными надолбами, заброшенными финскими и советскими бункерами.
Никакого забора вокруг дома и хозяйственных построек генерал не ставил. Семенову нравилось думать, что весь этот непролазный лес принадлежит одному ему. Солнце даже в самые жаркие дни с трудом продиралось сквозь могучие еловые лапы. Пахло хвоей, грибами, горечью мха и немного плесенью. Генерал полной грудью вдыхал этот специфический коктейль, и жизнь приобретала особый смысл.
Специальный статус приграничной зоны гарантировал отсутствие грибников, ягодников и прочих случайных туристов. Товарищи Семенова, хотя и не разделяли его восторгов, считая этот дикий угол малопригодным для жизни, вынуждены были признать: лучшего места для некоторых дел не найти.
В просторной гостиной первого этажа, было так же темно, как и на улице. Генерал предпочитал держать закрытыми тяжелые дубовые ставни на окнах. Единственным источником света служила массивная бронзовая люстра с пятью молочного цвета стеклянными рожками. На длинном столе, нехитро, но умело сколоченном из сосны, лежали карты Генерального штаба Вооруженных Сил СССР и свежие шифрованные сводки ГРУ, помеченные тремя красными полосами — высший уровень секретности.
Мужчин за столом было трое. Гости — в гражданском, хотя по выправке и манере говорить угадывались высшие чины советской военной элиты. Хозяин дачи, в расстегнутом сером кителе без погон, наслаждался папиросами «Герцеговина Флор». Кольца густого сизого дыма красиво поднимались к обитому широкой вагонкой потолку.
Напротив него, откинувшись на резную спинку старинного немецкого кресла, сидел Аркадий Максимилианович Гладов, член коллегии Министерства обороны — строгий человек с холодными, проницательными глазами, чье имя заставляло трепетать военные округа от Бреста до Владивостока. На Гладове была белая рубашка и коричневые фланелевые брюки. Кардиган с красивыми пуговицами из оленьего рога, он повесил на спинку свободного стула.
Третий, в унылом сером костюме, который болтался на нем как на палке, представлял то крыло в недрах Комитета государственной безопасности, которое считало курс Брежнева на разрядку стратегическим предательством национальных интересов. Это был Иван Иванович Плотников.
Генерал-полковник Семенов резко выпустил дым и с силой вдавил окурок в массивную хрустальную пепельницу:
— Номенклатурная гниль… Делают вид, что ничего не случилось. «Мистер Нет» на глазах перерождается в мистера «Чего изволите». Завтра будет обниматься с Роджерсом. Леня окопался в своем «Заречье» — спит и видит, как войдет в историю великим спасителем человечества. Тоже мне голубь мира!
— Мы теряем исторический темп, товарищи, — заметил Гладов. — То, что они затеяли в Хельсинки, — это не обычная дипломатическая возня. Советский Союз совершил невероятный, титанический рывок. Мы положили на алтарь военно-промышленного комплекса все: ресурсы, экономику, пот и кровь наших людей. И ради чего? Ради того, чтобы сейчас, когда мы наконец достигли ядерного паритета с Соединенными Штатами, сдать позиции?
Аркадий Максимилианович рывком поднялся из-за стола. Гладову хотелось солнечного света, и он автоматически подошел к окну, но там его взгляд уперся в чертовы ставни. Он повернулся к коллегам, в глазах кипела ярость: